Рафаэль Дамиров 
Курсант. Призвание опер

Курсант – 5

«Курсант. Призвание опер»: АСТ; М.; 2024
ISBN 978-5-17-163345-5
Аннотация

СССР начала восьмидесятых. Андрей Петров по прозвищу Курсант идет по карьерной лестнице, работая в межведомственной следственно-оперативной группе Горохова. Им поручают расследовать самые сложные и резонансные преступления в Союзе. Спецгруппа колесит по всей стране, а жизнь превращается в череду сплошных командировок. Судьба забрасывает Курсанта в родной Новоульяновск. Не в отпуск, в городе произошло громкое преступление. Жестоко убит прокурор, человек честный и неподкупный. Расследование поручено команде Горохова. Курсант берется за дело с особым рвением, ведь прокурор его старый знакомый.

Рафаэль Дамиров
Курсант. Призвание опер

Глава 1

Вой усилился. Голосили уже сразу несколько хищников. Лошадь зафыркала и потянула повозку резвее, я еле поспевал. Ноги вязли в снегу, а винтовка била по спине. Я взял ее в руки и опустил рычажок предохранителя. В стволе единственный, последний патрон. Коробчатый магазин пуст.
— Есть еще патроны? — тряхнул я за плечо Ивана, который был готов вот-вот снова провалиться в забытье.
Тот помотал головой. Черт! Я и так знал, что боеприпасов при нем нет, сам же его обыскивал. Но все-таки надеялся на чудо.
Лошаденка пыталась перейти на бег, но короткие ноги и полозья неповоротливой повозки тонули в сугробах.
Я оглянулся. Луна висела низко, разливая по проплешине позади нас мертвенно-бледный свет. Я увидел, как эту поляну пересекают тени. Они скользили чуть пригнувшись, словно снег совсем не был им помехой. Раз, два три, четыре… Твою мать! Сколько их там?! Сбился со счета.
Видно, твари почуяли кровь. И лошадь для них – лакомый кусок. Хоть и говорят, что волки просто так не нападают на людей, но этим, наверное, забыли об этом рассказать. Либо они голодные, либо на людей им совсем пофиг. Последнее бывает, я слышал, если в роду собаки. Помесь пса и волка опаснее любого лесного хищника.
Вот уже стая в шагах двадцати. Сопровождает нас, но нападать не торопится. Приценивается, или, может, врожденная осторожность не дает ринуться на людей сразу. Ждут, когда вожак первым прыгнет?
Вожака я приметил сразу. Раза в полтора больше собратьев. Даже морду разглядел – уже с проседью. Желтые глаза ни на миг не отводит в сторону. Смотрит на нас как на лакомый бекон, уже поджаренный и вкусно пахнущий. Уже, наверное, раздумывает, кого съедят первым, а кого прикопают на потом.
Лошадка тем временем совсем выбилась из сил. Сани уткнулись в пень и встали. Все, бл*ха! Приехали…
Я вскинул винтовку. Стая, пригнув головы к земле, шныряла вокруг, не решаясь приблизиться. Вожак ощерился и наконец двинулся вперед. Если прыгнет, то нам конец, ведь для волков это будет сигнал к нападению, и вся свора сразу атакует. Медлить нельзя. Я прицелился. Седой волчара сморщил морду, обнажив желтые клыки. Казалось, что я уже чувствовал смрад его дыхания.
Нет, это только обман, он еще не так близко. Это страх, который никак нельзя дать ему почуять.
Бах! Пуля ударила его в грудь, прошив насквозь, вышла откуда-то сбоку. Он дернулся и завалился в снег, поливая его красной струйкой. Остальные хищники тут же отпрянули. Громкий звук и внезапная смерть предводителя остудила их пыл. Надолго ли?
Я спешно освободил повозку, отцепив полозья от пня. Лошадь с выпученными глазами потащила ее с удвоенной силой.
— Бесполезно, — пробормотал Иван. Он был в сознании, но голос такой, будто уже умер. — Они не отстанут. Голодные слишком. Зверья нынче мало. Вот и пришли они в к Лешьим холмам. А тут дичи еще меньше. Только мы с тобой…
— Заткнись, — я швырнул бесполезную теперь винтовку на ворох соломы и вытер рукавом лоб. — И без тебя тошно.
— Ты убил их вожака, это их задержит. Верно. Но когда они вновь осмелеют —нам п*здец.
— Что ты предлагаешь? — процедил я.
— Брось меня, – вдруг ровным голосом проговорил Иван. — И спасайся.
— Иди на х*р!
— Ну, как знаешь… Вдвоем нам не выжить. Я бы тебя бросил… Если бы мог сам передвигаться.
Даже думать об этом было мерзко.
— И с чего такая щедрость? — я с подозрением уставился на Погибова. — Зачем жертвовать собой ради меня, я же тебя выследил? А ты меня перед этим едва не убил. Так в чем подвох?
— Ты должен их спасти, – еле дыша, проговорил проповедник.
Карьера его, кажется, заканчивалась, как говорят, на пике славы. Старик совсем не жилец.
— Кого?-- выдохнул я.
— Сам знаешь кого. Пещера на южном склоне холма, того холма, макушка которого раздвоена. Один он такой. Там их найдешь.
— А почему сразу не сказал?
Погибов молчал…
— А-а… Я понял! Ты надеялся сам их спасти. Так? Но для этого тебе пришлось бы меня убить. Правильно?
— Пришлось бы, — Иван вдруг бодро поднялся и сел на повозке, словно совсем и не был ранен. Скинул с себя тулуп.
— Ты что задумал?
Он сорвал с руки повязку. Кровь выступила из колотой раны на плече:
— Прощай, мент. Уходи и спаси их.
Он сполз с повозки, чуть на завалившись на землю. Но устоял. И, шатаясь и подволакивая ногу, захромал назад, пошел прямо на волков, что шныряли чуть поодаль, провожая нас горящими голодными глазами.
Лошадь, почувствовав облегчение, засеменила с новыми силами. Одной рукой я держал вожжи, а другой держался за оглоблю саней. Силы мои кончились еще час назад. Шел на адреналине и желании выжить. Сдохнуть бесславно, как дичь, совсем не хотелось.
И от меня еще зависит как минимум шесть жизней. Женщинам Погибова зимой в пещере одним не выжить. Я должен дойти до дома Ксении и дождаться помощи. А уж тот холм с раздвоенной макушкой я запомнил. Как раз там и напал на меня бывший чекист.
Я еле поспевал за лошаденкой и больше не оглядывался. Судя по визгам, грызне и рычанью, дележка добычи и пиршество уже началось. Но Иван даже не вскрикнул…

***

— Очнулся, герой? — голос Горохова прозвучал как-то глухо, будто из глубины колодца.
Я открыл глаза. Надо мной навис силуэт знакомой широкой туши следователя в белой, застиранной до дыр медицинской накидке с веревочками.
Пахло спиртом, витаминами и хлоркой. Я привстал на локте. Панцирная кровать отдавала скрипом. Никелированная спинка недосчитывалась нескольких крашеных прутьев. Я вспомнил почему-то, что такие прутки-трубочки в моем детстве считались дефицитом. Ребятня мастерила из них пугачи, приспосабливая прутья в качестве стволов.
Горохов протянул руку. Я не сразу заметил ее, только приходил в себя, в глазах еще стояла пелена. Протянул ладонь в ответ, но увидел, что она замотана слоями бинта.
— Да ладно, — отмахнулся следователь и похлопал меня легонько по плечу, будто боялся, что я хрустальный.
А боль действительно ощущалась. Даже от таких шлепков. Внутри все горело. Во рту сушняк, еще кашель припер. Я отвернулся и прокашлялся. Аж до слёз.
— Андрюха, — подал голос Катков (он, оказывается, был рядом, а я и не заметил). – Ну, ты давай не болей, лечись как положено, через пару недель, сказали, выпустят.
— Это тебе, — Света сверкнула в улыбке белыми зубками и, наклонившись, протянула авоську с горой апельсинов.
Запах цитрусов смешался со сладостью ее духов. Я с наслаждением втянул смесь ароматов нового года и красивой женщины.
И она здесь… Вот я слепошарый. Я улыбнулся и с трудом взял гостинец. Поставил на покрашенную в грязно-голубой цвет деревянную тумбу. Из дверцы вместо ручки торчала деревянная шпилька в цвет тумбы.
Огляделся, может, еще кого пропустил? Может, генералы пришли медали мне вручать, девушки с цветами, пионеры с поделками и стихами. Но никакого героического антуража вокруг не ощутил.
Лишь по сияющим лицам коллег понял, что все-таки у меня все получилось. Я дошел и сообщил, где искать людей. А потом ни хрена не помню.
— Как я здесь очутился? — я сел на кровати, голова закружилась, и я схватился за поручень.
— Ты, лежи, лежи, — Горохов поддержал меня за плечо. — Не вставай. Сам не помнишь?
— Неа…
— Оно и понятно. Когда мы тебя нашли, тебя Пермякова Ксения выхаживала. Сказала, что пришел к дому под утро в крови и в полубреду. Ты все твердил про склон, про пещеру. Обезвоживание, переохлаждение, плюс крови потерял и рана инфицировалась. Еще и пневмония в довесок образовалась. Доктор сказал, что, судя по характеру повреждений, тебя за запястье зверь укусил.
— Хуже, — улыбнулся я. — Сам себя тяпнул.
— Зачем? — в голос воскликнули коллеги. — Я еле сдерживался, чтобы не прыснуть от смеха — таких вытянутых от удивления лиц я давненько не видел.
— Долгая история… Ивана нашли? Вернее, то, что от него осталось?
Вспоминать все это оказалось непросто. И не только потому, что голова гудела и вообще не хотела выдавать связных мыслей.
— Только одежду, окровавленную и разодранную. Отправили на судебно-медицинскую экспертизу. Кровь проверить, чтобы формальность соблюсти. Но его это одежонка. Ксения опознала. Сожрали его волки с потрохами. Ты лучше скажи, как вас с кобылкой куцей не тронули? Чудеса…
— Сам не знаю… Наверное, переключились на Ивана.
— Ты его там бросил? Чтобы выжить? — Горохов прищурился, а затем закивал. — Не осуждаю… Не по закону это, но хоть на что-то этот гад сгодился. Много душ загубил. Мы пока только про Галину и пилота знаем… По Галине, кстати, пришли результаты токсикологической экспертизы. В крови у нее яд нашли. Хитрый какой-то. Название без бумажки не выговорю. Видно, Погибов вколол ей шприцом в шею, а местный судмед след инъекции не обнаружил. Уверен, что Галина и пилот не единственные его жертвы, и кровавый след за Иваном поболее тянется.
— Не бросал я его… — тихо пробормотал я.
— Что? — Горохов наклонился поближе.
— Он сам слез с саней и пошел назад.
— Нафига? — не выдержав, встрял Катков.
Своим вопросом он опрередил всех. Лица моей команды снова вытянулись. Но мне теперь было не до смеха.
— Сбежать хотел? — предположила Света.
— Нет, — замотал я головой. — Пошел прямиком на стаю. Сказал, что вдвоем не выжить. Хотел, чтобы я рассказал вам, где искать его жен…
— Однако… — брови Горохова встали домиком, он озадаченно почесал затылок. — Дон Жуан хренов. Сначала наворотил делов, а потом на подвиги потянуло. Ладно… В рапорте напишешь, что пытался сбежать, и ты после этого его не видел. А там экспертиза покажет, что кровь именно его, по групповой принадлежности на лохмотьях найденных. Отправим одежду на трасологию, и эксперт напишет, что повреждения могли образоваться от зубов крупных хищников, коим и является волчара.
— Почему нельзя правду написать?
— Понимаешь… — Горохов наморщил лоб и поджал губы, отчего сразу стал казаться старше. — Не любят у нас такую правду, Андрей. Вор должен сидеть в тюрьме, и сострадания к такому элементу советский человек не должен испытывать. А нас уже раструбили в прессе о злодее, похитившем четырех женщин, что нарожали ему потом еще четырех маленьких невольников. Ты хочешь, чтобы вслед полетели репортажи о его геройской смерти? Как он милиционера спас ценой жизни, ради спасения своих женщин. Прямо индийское кино получается. Плакать все будут, а потом плясать, а потом опять плакать.
Может быть, он спасал не самого милиционера. Но этот милиционер даже сейчас точно помнил, как ему хотелось, чтобы в стволе обнаружился еще хоть один патрон. Пуля милосердия вслед спецагенту и проповеднику…
— Так не годится, – продолжал Горохов. – Для цензуры все просто. Есть черное и белое, есть красное и буржуйское. Кто не с нами, тот против нас… Не мы, Андрей, такие, система такая. Преступник сбежал и получил по заслугам, и точка…
— Убедили, — кинул я. — Но как-то нехорошо немного. Хотя… Хорошего искать в системе не надо. Она по умолчанию правильная и безупречная.
— Во! Соображаешь! Далеко пойдешь, Курсант.
— А спасенные что говорят? Дети как?
— Молчат пока, все еще не верят, что хозяин безвозвратно сгинул. Видно, совсем их застращал. Вместо Бога у них, что ли, был? Пока на реабилитацию в областной санаторий их поместили. Там как раз сейчас не сезон. Детишки слабые, авитаминоз, рахит и прочая сопутствующая хворь. Но жить будут. Молодец, Андрей, спас ты их. Долго бы они в этой пещере не протянули…

***

Мартовское солнышко припекало совсем по-весеннему. Касалось лучиками через окно комнаты в общаге бронзы обнаженной спины Сони. Она прильнула ко мне и что-то мурлыкала, лежа на кровати. На столе ей подмурлыкивал приемник:
Сердце, тебе не хочется покоя,
Сердце, как хорошо на свете жить…

— Андрей, — надулась девушка. — Ты меня совсем не слушаешь? О чем думаешь?
— Слушаю, — я чмокнул ее в губки, перебив все желание на меня ворчать. — Просто задумался.
— Опять сегодня Быков с Погодиным припрутся? Ни дня без них прожить не можешь. Когда уже вечер без них у нас с тобой пройдет?
— И Трошкин еще обещал зайти, — я виновато прикусил губу. — Их можно понять. Столько друга не видели. Представляешь, без меня они вообще не собирались вместе. Ни разу. Получается, вроде мы все друзья, а связующее звено между ними – только я, оказывается.
— У тебя больничный скоро закончится, и опять укатишь в свою Москву. Зачем тебе это? Учился бы здесь, в городе, спокойно. Сам говорил, что со второго полугодия курсантов в увольнительные каждые выходные отпускают. Обещал. Хоть виделись бы тогда…
— Служба есть служба, Сонь. Не хочу учиться, хочу жениться…
Девушка насторожилась.
— Да это из мультика фраза крылатая есть…, – улыбнулся я.
— А сам ты жениться, конечно, не хочешь? — зеленые глаза Сони превратились в щелочки. Щеки подернулись румянцем. В этом тихом гневе она была прекрасна.
— Дай хоть учебу закончить, - отшутился я. — И потом... Семья времени требует, а я то там, то здесь…
Соня привстала.
— У тебя там кто-то есть? В Москве?
— Э-э… Нет, конечно!
— А почему так долго думал? А? Говори! — Соня хлопнула ладошкой по подушке.
— Работа у меня там, Сонь, работа. Еще учеба. Практикумы какие-то мифические мне всучили заполнять. Методотдел школы милиции решил задницу себе прикрыть на случай, если проверят их. Я же, типа, в командировке на практике. Вот и заставляют меня всякой ерундой заниматься. Отчеты строчить. Дневник мифический вести. Бумагу марать с указанием, какими я там передовыми навыками и умениями овладел. Ну хоть обещали на сессии не валить. Ну как – обещали, так, намекнули, что если отчетность по практике в порядке будет, то на второй курс перейду. Крючкотворы хреновы. Хотя их понять можно. Профессура – она такая, им не результат важен, а сам процесс дидактический, который показать и зафиксировать в планах и отчетах можно. Может, на моем примере и других курсантов способных будут запуливать в какие-нибудь спецгруппы. Еще кто-нибудь из преподов кандидатскую на этом настрогает. Мол, новый формат обучения открыли и обкатали. Звучит?
Я вспомнил еще один хороший советский фильм, про цирк и тигров.
— Ну, ты уж постарайся. Без образования сейчас никуда. Даже на заводе разряд нормальный не получишь, а у вас – звания и все такое.
— Стараюсь. Вот лежу, заполняю дневник практики, разве не видишь?
— Но если и завтра твои друзья опять припрутся, я дверь не открою. И тебе не дам это сделать.
— Завтра не придут, — я снова состряпал виноватый вид. — Завтра с родителями обещал вечер провести.
— С родителями, это ладно, - вздохнула Соня. — А послезавтра мы…
— А послезавтра, — перебил я ее. — Мы Олежку берем в кафе “Мороженое”. Забыла?
— Да помню…
— Вот и хорошо, потом погуляем втроем. У него, вроде, жизнь устаканилась. Мать совсем не вспоминает.
— И слава Богу. Ты говорил, что злюка была.
— Была, но все же мать. Хотя оно, может, и к лучшему… Что так все обернулось. Ожил малец совсем теперь. Веселый стал, не то что раньше, затюканный какой-то ходил…
— Нельзя так говорить, Андрей. Радоваться чужой смерти.
— Да, знаю… Просто иногда кажется, что лучше бы некоторые люди и не рождались вовсе…
Тук-тук-тук! — кто-то по хозяйски забарабанил в дверь.
Соня накинула на себя одеяльце. Я встал, натянул штаны и пошел открывать.
На пороге стояла комендант общежития баба Глаша. Матерая бабуся-фронтовичка. Угловатая, как шкаф в моей комнате, с седым узлом на голове. Голос командирский, даже усы пробиваются.
— Закрылись, полюбовнички, воркуют! — коменда уперла руки в бока. — А вообще-то посторонним вход в общежитие воспрещен.
— Да какие это посторонние, баба Глаша, — превратился я в саму добродетель, расплывшись в гостеприимной улыбке до ушей. — Это жена моя. Ну, почти жена…
— Знаю, каких вы тут жен водите. Паспорт покажи со штампом и оформляй прописку тогда, как положено.
— Ну ладно, баб Глаш… Своим скидка же? Чаю хотите? С мишкой?
— Каким таким Мишкой? — комендант зыркнула по сторонам в поисках еще одного возможного зайца, вернее, Мишки.
— Известно с каким, который на севере. Сонины любимые конфеты.
— Некогда мне чаи гонять, я что пришла-то. Там у меня межгород висит на телефоне. Москва вызывает тебя. Иди трубку возьми. И скажи, чтобы в следующий раз не звонили мне. Я к тебе в камердинеры не нанималась!
— Москва? — я нахмурился. — Кто там на проводе?
— А я почем знаю? Мужик какой-то. Сказал, что дело важное и срочное.
— Он что, не назвался?
Что-то с трудом мне такое представлялось.
— Представился, конечно, только я, пока шла, фамилию его забыла. Странное дело, на фронте помнила почти все имена раненых, что перевязывала, а их, дай Бог памяти, по два десятка в неделю новых прибывало в полевой госпиталь. А тут фамилию одну забыла. Старею, видать… — комендант вздохнула.
— Да ничего вы не стареете, вы еще ого-го. Мы еще на вашей свадьбе спляшем.
— Типун тебе на язык, двух мужей схоронила, третий пусть живет… А вы, все-таки, распишитесь. Неправильно это, вот так по углам прятаться.
Она снова зыркнула за мое плечо.
— Придет время, баб Глаш, все сделаем как надо, - заверил я ее.
— Ага. Сделаете… Молодежь несознательная нынче пошла. Учишь вас, учишь, все как об стенку горох! Точно! Вспомнила! Горохов тебе звонит…
Я насторожился, и украдкой глянул на Соню. Лицо ее вмиг омрачилось. Будто заплачет сейчас. Она прекрасно понимала, чем такие срочные звонки заканчиваются…

Глава 2

Я спустился в кабинет (он же и жилая комната по совместительству) коменданта общежития. Взял телефонную трубку:
— Алло! Никита Егорович?
— Привет, Андрей Григорьевич! — радостно проговорила трубка голосом Горохова. — Как здоровье? Как себя чувствуешь?
— Да нормально все… Кашель еще маленько, пневмония, чтоб ее, затяжная получилась какая-то…
— Ну, ты давай, таблетки ешь горстями, или что там тебе прописали.
— Только витамины уже, а что случилось, Никита Егорович? Вы же не о здоровье звоните справиться?
Было слышно, как Горохов на том конце вздохнул.
— Ты прав, Андрей, дело важное, давай собирай манатки и в Москву дуй. Закрывай свой больничный раньше срока. Без тебя никак.
— Так вы же в Латвии, вроде, всей группой сейчас находитесь? Хищение янтаря расследуете. Катков рассказывал.
— Да все, закончили мы это дело… Там все просто оказалось. Кроме работников комбината еще и местный Главк был замешан. Поэтому областные и не могли разрулить. Сейчас по делу… Я уже начальнику школы позвонил. Они на тебя новый приказ на командировку состряпать должны и командировочные как положено оформить. Завтра деньги в бухгалтерии получишь – и покупай билет на самолет…
— Ясно, — такой скорый отъезд из Новоульяновска, конечно, не входил в мои ближайшие планы — соскучился я по Соне, по друзьям и родителям, но, услышав такую новость, не сказать, что я расстроился.
В глубине души даже обрадовался намечающимся приключениям. Да и Горохов, сдавалось мне, вздыхал не так чтоб искренне. Но радость эту я запрятал поглубже. Потому как перед своей совестью и Соней, когда буду сообщать ей пренеприятнейшее известие, вид должен иметь понурый и горем подернутый. Дескать, на работу вызывают, даже поболеть толком не дают, сволочи. Но что ж делать. Служба государева. Родина в опасности. Труба зовет… Что там еще говорят по этому поводу?
— А что за дело хоть, Никита Егорович? – не сдержал я любопытства.
— Не по телефону, Андрей, прилетишь — все узнаешь, — Горохов заговорщически понизил голос. — Но одно могу сказать точно… Сложно нам будет. Поэтому и говорю, без тебя никак. Да и Катков про тебя все спрашивает. Мол, скоро Андрей в строй встанет?
— Катков? Не знал, что мы теперь с ним друзья. Правда, он звонил разок. Ну, ладно… А Света?
— А что Света?
— Не спрашивает? Ну… Про меня?
— Замуж Света вышла, не до спрашивания сейчас ей.
— Как замуж? За кого? Когда успела-то?
Не успел я поймать отвисшую челюсть, как уже услышал смешки Горохова.
— Шучу я, Петров, много вопросов задаешь. Давай выздоравливай. Срок тебе до завтра включительно на избавление от всех хворей. А, нет.. Лучше сегодня перестань хворать. Приказ ясен?
— Так точно, тврщ плник!
— Ну я не полковник, а старший советник юстиции.
— Ну, это же по-ментовски эквивалент полковника. Так что, товарищ полковник, разрешите собирать вещи?
— А что там тебе собирать-то? Не на курорт летишь.
— А город-то хоть какой?
Общий сбор в Москве, но все же хотелось хоть что-то узнать.
— Не по телефону Андрей, все скоро узнаешь. Все, бывай.
Пик, пик, пик, — монотонно зазвучала трубка. Я обернулся. За спиной стояла баба Глаша и грела уши. Я глянул на наручные часы. Почти семь вечера, а друзей все нет. Погодина могли на работе задержать. Позвоню-ка я ему в кабинет. Может, и правда там?
— Баб Глаш, — улыбнулся я. — Можно еще звякну от вас? По делу…
— Я тебе, что? Переговорный пункт главпочтамта? Телефон казенный. Не положено. Вот если пролет на своем этаже подметешь, тогда разрешу.
— Конечно, подмету, — закивал я, уже вставив палец в отверстие над цифрой “семь”. — Вот только сегодня у меня гости, а завтра в командировку. Вернусь и обязательно подмету.
Комендант фыркнула и что-то пробурчала под нос. Я не расслышал, но вроде про никчемную молодежь, про бардак в общежитии, про то, что все всем до лампочки…
— Слушаю, Погодин, — серьезным голосом тем временем ответила мне трубка.
— Скажи-ка мне, Федор Сергеевич, почему твоя задница еще в кабинете торчит, а не у меня в общаге пиво пьет?
— А, Андрюх! Привет… Тут это… — Погодин замялся. — Не получится сегодня, похоже. Мероприятие у нас внеплановое вдруг нарисовалось.
— Понимаю, — съязвил я. — Вечерняя дураковка. Но я тебе не жена и в совещания неожиданные не поверю.
— Да не совещание вовсе, а обыск мы должны провести. Срочно.
— Федор Сергеевич, ты сегодня дежуришь?
— Нет.
— Ты в усилении?
— Нет.
— Ну, так давай тихой сапой смывайся с работы. Прям уж обыск без тебя не проведут один.
— Семь.
— Что – семь?
— Семь обысков. Их все одновременно надо провести, чтобы не упустить никого и ничего.
— Как семь? Вы там войну преступности масштабную объявили? Ловите профессора Мориарти в пятницу вечером? Именно сегодня? Нашли время. До понедельника не ждет?
— Да тут такое дело… Помнишь магазин “Океан”? Здоровый такой, со складами своими. Открылся пару лет назад возле Набережной.
— Конечно. Кто же его не помнит? Это же первый сетевой магазин в Союзе. По всей стране такие отгрохали.
— Ага, фирменный… Так вот, его директора с валютой задержали. Сумма большая оказалась. С его зарплатой такую лет сто копить. Стали копать, что да как. Оказалось, он икрой приторговывал нелегально. По цене завышенной продавал мимо кассы. Вот теперь надо обыск провести, пока его семейка улики не замела. На даче, в гараже, по месту работы, по месту жительства его брата, его зятя и других родственников. Есть информация, что они все замешаны в рыбном деле. Половина из них там трудоустроена даже. Кто завскладом, кто товароведом.
— Ясно, — с досадой произнес я. — Значит, пиво будем с Быковым и Трошкиным дегустировать без тебя.
— Погоди, Андрей… А ты помочь не хочешь?
— Пятница же?
— У нас народу, капец, как не хватает. Всех подняли, кто хоть как-то может в оперативно-следственных действиях участвовать. Даже кинолога дядю Васю.
Да, труба дело, если уж до дяди Васи дошли.
— Он же старый, как сам Дзержинский? – еще более недовольным голосом переспросил я.
— И он так сказал. Но все равно загребли, щас на инструктаже в актовом зале сидит вместе со всеми приданными силами. Верещал, что ничего не смыслит в обысках. Его, мол, дело маленькое. Собачек кормить да какашки за ними убирать. А начальник управления его мордой тыкнул в его же прошлое. Напомнил кинологу, что тот десять лет опером землю топтал. До службы в собачатнике.
— Ну, я же говорю, старый дядя Вася, — усмехнулся я. — Склероз, видать, вот и забыл. А от меня-то что требуется?
Я давно уж понял, что отвертеться у меня не получится. Не по-дружески будет. Да и прав Горохов, мне на сборы много времени не нужно.
— Да ничего особенного. Приезжай на Литейную 234 через минут сорок. Поможешь квартиру блокировать. Чтобы не смылся никто… Я туда только с дядей Васей и следаком отряжен. Трое нас всего. Вот и представь. Жопа чует, что облажаемся. Сам-то я тоже ни разу в обысках не участвовал. И следак зеленый совсем, как тля по цвету. Да и по размерам тоже. А с тобой спокойнее как-то будет…
— А что за рать у вас такая? Из двух человек и одного старика? Не могли вам людей выделить?
— Так я же говорю, нету больше. Всех уже раскидали, кого могли. А наш адресок посчитали самым бесполезным. Якобы там живут сродные братья подозреваемого. Армяне. Вроде как не при делах. Недавно в городе. Но для формальности проверить надо их. Чтобы исключить, так сказать.
— Вдвоем живут?
— Да, квартиру сняли. Переехали недавно из Алаверди. Мясом в коопторге торгуют. Представляешь?
Погодин был искренне удивлен.
— А что такого?
— Ну, как бы это не мужское занятие… Продавцом работать. Так что? Поможешь?
— Ладно, только я ненадолго. Через часик Быков с Трошкиным должны прийти. Помогу тебе в квартиру проникнуть, а там уже дальше сам.
— Спасибо, Андрюх!
Я положил трубку. Баба Глаша, что с интересом слушала мой разговор (детективы она обожала), теперь демонстративно уперла руки в бока:
— Петров! Я думала, никогда не наговоришься! Аппарат, поди, уже перегрелся. Сколько трещать-то можно? Вернешься с командировки – три пролета подметешь!
— Не греется телефон, баб Глаш, — улыбнулся я. — А подмести — подмету.
Я наказал Соне встретить друзей и развлекать их до моего приезда. Квадратный коротыш “Саратов” затарен пивом и воблой. Будет чем заняться гостям, соскучиться не успеют.
Я поцеловал Соню, шлепнул ее там, где звонко, и поспешил вниз, где у подъезда в гордом одиночестве стояла моя ласточка. Похоже, что среди обитателей общежития я вообще был единственным обладателем автомобиля. Да еще и “Волги”.
До нужного адрес добрался быстро. Даже опередил опергруппу. Прибыли они минут через десять на стареньком красном “Москвиче” четыреста двенадцатой модели с пожамканными дверями и замятыми передними крыльями.
— Привет! — воскликнул я, разглядывая вылезающих из машины троих милиционеров. — Что, служебки все по “нормальным” обыскам разъехались, а вам это корыто досталось?
— Вообще-то это моя машина, — насупился возрастной широкоплечий детина с лицом Валуева, но глазами добрыми, как у спаниеля.
Когда он выгребся из машины, ее задние рессоры облегченно скрипнули.
— Извини, дядь Вась, не признал твою ласточку. У тебя же шестерка вроде была. Новая совсем.
— Была да сплыла, — буркнул здоровяк. — Развелся я, Андрюха, вот разменял ласточку на корыто.
— А я-то думаю, почему в машине псиной несет? — подал голос молодой следак. Внешне он напоминал Максима Перепелицу. В плечах неказист, непослушный вихор на полголовы, глаза шкодливые, но умные. — Ты что, дядя Вася, собак на нем возишь?
— Да я сам как собака, — вздохнул тот. — Пропах насквозь на питомнике, только что не гавкаю. Ну что, молодежь! Пойдемте делом займемся.
Вошли в подъезд. Тесный лифт едва нас вместил. Кинолог даже голову пригнул. Сколько в нем роста, интересно?
— Жмите уже на кнопку кто-нибудь, — ворчал “Перепелица”, тщедушное тельце которого приперли в угол.
— Какой этаж? — спросил я.
— Четвертый, — ответил Погодин. — Одиннадцатая квартира.
Я потянулся к панели с кнопками, но туша Василия все перегородила.
— Дядь Вась, подсоби, — прокряхтел я. — Не могу дотянуться.
Тот неуклюже развернулся и ткнул заскорузлым толстенным пальцем в панель. Как таким пальцем он умудряется еще в кнопки попадать? Кажется, что он надавил на несколько сразу.
Лифт дернулся и загудел. Натужно повез нас наверх. Ехали слишком долго. Или лифт дохлый, или нас много. Двери открылись, и мы высыпали на лестничную площадку.
— Вот эта квартира, — следователь уверенно повел к средней, что была почти напротив лифта.
— Откуда ты знаешь? — спросил я. — Тут же номеров нет.
— Посчитал. По три квартиры на этаже. Эта, значит, — уверенно заявил он. — Звоните. Только надо представиться службой какой-нибудь. Газовой, например. А то вдруг не откроют.
Насчет этого он был прав. Обыск – это такое скользкое следственное действие с непредсказуемым началом и концом. Бывало в прошлой жизни, на обысках, в которых мне приходилось участвовать, “клиенты” глотали смертельные дозы наркоты (чтобы не приписали хранение — ума, конечно, палата), некоторые вообще пытались выброситься из окон. Приходилось их от окон оттаскивать, а первых от наркоты откачивать.
Я позвонил в дверной звонок. Тот мерзко затрезвонил, казалось, на весь подъезд. Слышим шаги. Глазок погас, кто-то прильнул к нему изнутри. Мы, естественно, попрятались за угол, оставив Василия в гордом одиночестве. В отличие от нас, мажористой молодежи, Василий больше всех походил на газово-сантехническую службу своей одеждой и вообще потертым видом. Даже куртка цвета узбекского ослика напоминала спецовку.
Обитатель квартирных недр нас обозрел и через пару секунд выдал стандартный вопрос, поданный через дверь голосом таким, будто мы его семью похитили, деньги и куртку замшевую в придачу. Две.
— Х-кто?!
— Горгаз, — не моргнув бессовестной мордой, выдал Василий. — Утечки проверяем.
— Время уже не рабочее, — пробурчал мужик за дверью.
— А аварии, гражданин жилец, не по графику случаются. Откройте, если не хотите пострадать от утечки. На соседнем участке квартира рванула так, что в живых остался только попугай. И то потому, что его еще не успели купить и принести из зоомагазина.
— Поздно уже. Не открою, — заявил бесстрашный жилец, которого судьба попугая никак не вдохновила.
Мы ретировались за угол на мини-совещание.
— Раз не открыли, значит, в квартире прячут что-то, — суетился молодой следак. — На верном пути мы, товарищи. Уж у меня чуйка - будь здоров. Попались армяне.
— Что делать-то будем? — чесал репу Погодин. — Как внутрь попадем?
— Конечно, — поморщился я. — Дядя Вася никак на газовика не похож. В плечах сажень, морда, как кирпич, и ростом с дядю Степу. Вот и не поверил ему жилец.
— Может, ты попробуешь? — обратился ко мне следователь, озадаченно зажевав нижнюю губу. — Поаккуратнее как-то поговорить. Издалека.
— Ага, — усмехнулся я. — Скажу, что из ЖЭК-а, что соседей топите. Так они и поверят после того, как к ним газовик-бандит долбился. Я предлагаю теперь уже не церемониться. Постановление на обыск законное имеется?
— Да, — кивнул “Перепелица”.
— Ну так а что мы голову ломаем? Дверь надо ломать, а не мозги…
— Подожди, — остановил меня Погодин. — Попробуем официально.
Он снова позвонил в дверь, в довесок для пущей настойчивости постучал кулаком по дерматину и прокричал в замочную скважину:
— Граждане Агавеляны! Откройте! Милиция. В случае отказа мы вынуждены будем ломать дверь.
Бум! Бум! Бум! — барабанил Федя по дери, показывая всю мощь советской милиции.
За дверью снова раздалось шарканье тапочек. В этот раз более энергичное. Глазок снова потух и оценивал нашу гоп-компанию. Признаться, на работников милиции мы слабо походили. Хоббит-следак с пронырливыми глазами. Пара поджарых парней (мы с Погодиным), напоминающие хулиганов городских джунглей. И громила дядя Вася, больше похожий на Франкенштейна, чем на советского милиционера.
В общем, товарищи армяне, естественно, нам не поверили и дверь не открыли. А даже если бы и поверили, и им есть что скрывать, то тоже бы не открыли. Эх… Жаль, что свидетели Иеговы еще не народились в Союзе. Так бы ими можно было притвориться. Этим блаженным почему-то всегда все открывают. Потому что знают, что если затихариться и не открыть, то паства будет приходить вновь и вновь, пока не добьется вашей аудиенции, чтобы донести слово божье.
Хотя я так и не понял, кто у них Бог. Вроде даже не Иисус совсем. Жаль, что их запретили. Забавные были люди…
Дверь нам так никто и не открывал. Возмущенный следователь, уже позабыв про свою должность, просто пинал ее ногами и плевался угрозами, спорил и пререкался с дверью, будто она была живой. Через несколько секунд выбился из сил и, насупившись, отошел в сторонку.
— Ну что, товарищи милиционеры? — я обвел всех взглядом начальника, решив временно взять командование на себя. — Ломаем? Все согласны?
— Вообще-то, как старший оперативно-следственной группы, — пискнул вдруг отдышавшийся следачонок. — Здесь я принимаю решения.
Он повернулся к сотрудникам и кивнул:
— Ломаем дверь.
— Вот это другой разговор, — оживился дядя Вася, засучивая рукава. — Кувалда есть?
— Неа, — растерянно захлопал глазенками следак.
— Да шучу я, — кинолог заботливо, словно малыша, отодвинул следователя в сторону. — А ну разойдитесь, пионеры. Сейчас дядя Вася фокус покажет.
Здоровяк отошел. Помотал головой, разминая шею (шея-то ему зачем в таком деле?) Разогнался и вдарил со всего маху по хлипкой дверце плечом. Вынес ее с петлями и другими корнями. Мы заскочили в квартиру.
— Милиция! — визжал следователь. — Никому не двигаться!
Но никто и не собирался двигаться. Более того, пузатый мужичок предпенсионного возраста с испуганной мордой Шурика (даже очки надел, как у Гайдаевского героя) вжался в стену прихожей. За его спинной держалась за сердце с барашками бигудей на голове пухлобокая жена.
— Не понял? — опешил следователь, чуть планшетку не выронив. — А где армяне?
— Какие армяне? — первой очнулась женщина. — Вы кто такие?! Мы сейчас милицию вызовем!

Глава 3

— Спокойно, гражданочка, — я достал удостоверение. — Милиция уже здесь.
Мужик еще не отошел от пережитого шока, хлопал глазами, тер очки о майку и боялся вякнуть, будто думал, что если молчать в тряпочку, наша бригада сама растворится.
— Та какая же вы милиция?! — хорохорилась хозяйка, тряся бигудями. — Этот бугай так вовсе на Фантомаса похож. А вы, извиняюсь, слишком сопливо выглядите для взрослых милиционеров. Еще и ребенка с собой притащили. — Кивнула она на следователя-полурослика, который в полумраке прихожей действительно по габаритам напоминал среднего пионера.
Тетя даже осмелела, сообразив, что грабить мы их не собираемся, потому как никаких требований материальных и корыстных до сих пор не выдвинули, а лишь смотрели с вниманием, судорожно ища в них кавказские черты. Но морды были у жильцов самые что ни на есть русские. Будто только что с Рязани понаехали…
Наша группа молчала, а хозяйка перешла в наступление, даже на конфликт провоцировала, наверное, подумала, что раз грабить мы их не собираемся, так, может, хоть снасильничаем? Она даже халат в пылу перепалки распахнула и из-под советских незатейливых кружев ляжку вперед выпятила.
— Вы на удостоверение внимательно посмотрите, — я единственный продолжал давать ей отпор. — Что там написано?
— А что мне ваши удостоверения? Думаете, я знаю, как оно выглядеть должно настоящее? И кто за дверь платить будет? А?
— У вас какая квартира? Одиннадцатая?
— Четырнадцатая у нас, — несмело проблеял “Шурик”, решив, наконец, что как хозяин он тоже должен подать голос. Но не слишком усердно и громко, потому как вдруг мы все-таки снасильничать соберемся. Не для для детских же забав мы дверь вынесли и полчаса до этого по ней барабанили. Не стоит, так сказать, нас провоцировать.
Предусмотрительная такая несмелость.
— Как – четырнадцатая? — следователь аж шапку снял и полморды в ней спрятал, будто стыдился, гад. — А этаж? Четвертый?
— Пятый! — взвизгнула тетя, уже не надеясь на интимные поползновения с нашей стороны, решила хоть за дверь деньжат отбить. — Вы что? Квартирой ошиблись?
Япона мама! Так дядя Вася, получается, своими граблями не тот этаж в лифте нажал. То-то мы долго ехали вверх. Теперь понятно, почему у хозяев морды славянского пошиба. Даже толстый кот, что выбрался посмотреть на шум, очень на русского похож — морда сытая и работать не хочет.
— Извините, граждане, — я чесал репу, размышляя, как загладить инцидент. — Ошибочка вышла. От лица всех внутренних органов приношу вам искренние извинения.
Прозвучало слабо. Надежда умерла в муках рождения.
— А что нам ваши извинения?! — напирала хозяйка, тряся брылями. — Мы как теперь без двери жить должны? Спать по очереди?
— Да ладно, Галя, — пытался урезонить ее муж. — Мы же все равно эту рухлядь менять собрались. До утра как-нибудь доживем, а там плотник придет. На утро с ним уже договорились.
Только сейчас я увидел в глубине прихожей новенькую проолифенную дверь, местами с застывшей смолой. Даже запах хвойный ощутил от свежего дерева.
Эпоха железных дверей еще не наступила, и двери вообще не принято было менять, пока те не умрут от старости. А если и меняли, то не на сваренные из рельс и листов брони, как в девяностые, а на такие же хиленькие конструкции из древесных пород. Да что двери? Даже ключи до сих пор под ковриками оставляли. И чтобы домочадцы точно нашли этот самый ключ, еще и записки в дверь совали, мол, мама, ключ под ковриком.
— Ну, раз все так замечательно разрешилось, — проговорил я, пятясь к лифту. — Еще раз прошу прощения, нам пора, на чай не останемся…
— Куда это вы собрались? — Гале явно было скучно.
Рутина с Шуриком заела, а тут столько мужиков на нее свалилось разом. Не хотела нас отпускать:
— А кто нас до утра сторожить будет? Если вы милиция, вы должны отвечать за имущество и безопасность граждан!
— А вы милицию со сторожами не путайте, — уже осмелел следователь, когда понял, что никакого материального ущерба по его (или дяди-Васиной) ошибке мы не причинили, лишь неудобства. — В наши обязанности сторожить не входит. И вообще! Вы нам еще спасибо должны сказать!
— За что это?! — хозяйка от наглости “ребенка” аж челюсть забыла подобрать, так и замерла с отвисшей.
— За бесплатный демонтаж, так сказать, старой конструкции. Сэкономите на замене двери, благодаря нам.
Тетя еще что-то верещала и возмущалась, как вдруг в прихожую протиснулся мужичок чернявый, как Муслим Магомаев. Только носом больше и крючковатей.
— Ви што шумити? — возмутился джигит, одетый в красный спортивный костюм с кофтой на голое тело (шерсть кудрями пробивалась поверх молнии на груди) и в клетчатые тапочки. — У меня дэвушка в гостях. А ви амарагидон устроили, панимаишь!
— Земляк, — обратился я к нему. — А ты с какой квартиры?
— Снизу, из адинадцытой!
— Гражданин Агавелян?
— Да-а… Аршак…
— Замечательно! — я ткнул ему корочками в изумленное смуглое лицо. — Мы к вам в гости сейчас пойдем. Постановление у нас на проведение обыска имеется по вашему месту жительства.
Агавелян вдруг потух, глазки опустил и даже как-то погрустнел, забыв спросить, а по какому, собственно, поводу обыск намечается. А скорее всего, не забыл — рыльце в пушку потому что.
— Пойдемте, гражданин Агавелян, — подтолкнул я его к выходу.
Тот нехотя поплелся, еле-еле переставляя ноги. Но в следующий миг вдруг рванул со скоростью африканского страуса. Сшиб “ребенка”, увернулся от Погодина и уже почти выскочил на лестничную площадку, как напоролся на кулак дяди Васи. А это вам не хухры-мухры…
Василий еще минут пять назад вышел из квартиры в подъезд, чтобы не стеснять своим телосложением узкое пространство прихожей. Да и тетя в бигудях на него как-то жадно поглядывала. Смутила здоровяка.
Бегунок распластался на лестничной клетке, как утка, подстреленная дуплетом, и не подавал признаков жизни.
— Убили… — выдохнула Галина, прикрыв вновь отвисшую челюсть рукой.
— Спокойно, граждане. Работает милиция, — я подошел к дяди-Васиной добыче и осмотрел ее безжизненную морду. На скуле уже назревал синяк. Пока багрянцем. Нормально, жить будет:
— Вставай, земляк, — я потащил его за ворот вверх. — Хорош притворяться.
Тот открыл глаза и непонимающе вертел головой. Пришел в себя и все вспомнил:
— Может, договоримся, начальник?
— Может, и договоримся. Пошли к тебе домой договариваться, несподручно как-то в подъезде, — я вручил пленника Погодину и дяде Васе.
Те вцепились в него, как коршуны в куренка. Больше никому не хотелось опростоволоситься, а сам я поспешил, перескакивая сразу через две ступеньки, на заветный четвертый этаж. Где-то сзади болтался следак. Сопел, и ещё слышно было, как по ляжкам хлопает планшетка.
Вот и одиннадцатая квартира. Номера на двери нет, но судя по расположению — она. Я толкнул дверь — открыта. Ну, значит, точно она. Полумрак, запах терпкого вина и парафина, где-то в комнате мерцают свечи. Агавелян-то, оказывается, романтик у нас. Свидание девушке устроил по полной. Все-таки умеют кавказцы за дамами ухаживать красиво, не то что мы, оболдуи. И где-то это самая девушка должна быть. Не напугать бы ее, дурочку. Где тут, блин, свет включается? А вот, вижу. Но свет я включить не успел…
В проеме появилось нечто… Виден был лишь громадный силуэт на фоне отблесков свечи. Это было что-то среднее между другом Астерикса и Шреком. Но только в юбке. Мать моя… Это что? Та самая дэвюшка?!
— Вы кто такие? — пробасила “Фиона”.
В этот раз я позволил в дело вступить следаку. Все же он главный в опергруппе. Пусть хоть немного почувствует, наконец, свою значимость. Не все же ему за нашими спинами прятаться. А то комплекс разовьется, не дай Бог, и так на Гитлера похож. Только усиков не хватает.
Я пропихнул следователя вперед. Тот с важным видом парторга самого большого колхоза стал доставать удостоверение. И нет, чтобы сразу сказать заветное слово “милиция”, он же жеманно затянул с представлением.
Зато Аршак среагировал быстро. Он появился на пороге с заломанными за спиной руками. Позади него маячили громила и молодой парень. Естественно, Фиона поняла все не так. Да еще и возлюбленный ее заверещал:
— Катька! Спаси!
Не долго думая, Катька ринулась на помощь своему возлюбленному – со всем пылом преданной женщины. По пути смела хлипкую тушку следака, отшвырнув его об стену. Тот ойкнуть не успел, так и впечатался в желтую обоину, не успев вытащить даже руку с ксивой из нагрудного кармана. Сполз по стене и лежал, не дрыгался. Бл*ть! Надеюсь, живой!
Носорог уже мчался на меня. Тело привычно встало в стойку. Один точный удар и все. Но мозг включил заднюю. Не привык я девушек бить в лицо. Я их вообще не привык никак бить. Вот незадача. Однако делать что-то нужно, иначе обыск сорвется. Решил преградить путь своим спортивным телом и, если получится, подножку применить.
Но спортивность своего тела я малость переоценил. В плане его габаритности, удельной плотности и массы. Мышцы, конечно, кремень, но если против тебя волна от цунами идет, то ничего не поможет. Катька смела и меня, даже не споткнувшись. Я откатился вбок, стараясь не шваркнуться башкой о потертую стену.
Погодин даже не пытался ее остановить. Просто вжался в рисунок обоев, притворившись розочкой. Катюха пронеслась дальше, и вот уже почти воссоединилась с любимым.
Но на пути цунами выросла скала. Дядя Вася, словно каменный менгир, храбро встал на пути врага, выпустив вперед длиннющие руки-бревна.
Девчуля, не сбавляя хода, ударила в колосса. Битва титанов отдыхает. Дядю Васю откинуло чуть назад, но собачник устоял на ногах и одной рукой теснил Фиону вглубь квартиры, а в другой у него болтался Аршак, что отчаянно пытался вырваться и смыться. Неизвестно, чем бы все кончилось, но я вскочил на ноги и, выхватив удостоверение, ткнул, наконец, этой самой Катьке прямо в лицо:
— Спокойно, Катерина, мы из милиции. Немедленно перестаньте избивать советских милиционеров. Между прочим, за это статья соответствующая предусмотрена.
Катька обмякла и перестала душить дядю Васю:
— Как из милиции? Что же вы сразу не сказали?
— Так вы нам не дали, — пискнул из угла пришедший все-таки в себя следователь. — У нас постановление на проведение обыска по месту жительства граждан Агавелян. Вот, смотрите, — следователь дополз до планшетки и дрожащими руками выудил спасительную бумажку.
Слава богу, без жертв при исполнении.
— Аршак! — заревела Фиона. — Ты что опять натворил, скотина?!
— Я ничего, — блеял Агавелян. — Не знаю, в чем дело.
Катя подошла к нему и посмотрела сверху вниз. Армянин втянул голову в плечи, но деваться ему некуда, тяжелая рука дяди Васи держала его за шкирку, как котенка. Казалось, Аршак сейчас больше всего на свете хотел оказаться где-нибудь в безопасном месте, в СИЗО, например, ну или хотя бы просто в обезьяннике.
В общем, уладив все недоразумения, подняв следователя с пола, мы надели на всякий случай наручники на Агавеляна и позвали понятых. Искать их не пришлось. На шум битвы сверху спустились старые знакомые. Шурик с женой. Они даже успели застать эпическую концовку сражения, где героическая девушка-Халк пыталась свернуть шею Василию.
Сердобольные соседи с удовольствием согласились побыть понятыми. Вечер для них давно перестал быть томным.
Тетя в бигудях даже рыскала по квартире вместе с нами и все спрашивала, что в первую очередь нужно искать — оружие или наркотики.
Следователь ожил и многозначительно кивал ей в ответ, но молчал, как рыба, потому что сам не знал, что мы тут ищем. Но, судя по поползновениям Аршака, найти мы все-таки что-то должны. Не зря же он в бега пытался удариться и носорога на нас ловко натравил.
Искать пришлось недолго. Сначала обшарили самые простые места схрона: шкафы, тумбочки и прочие шифоньеры. В одном из платяных шкафов обнаружили любопытный стратегический запас в виде целой горы кильки в томатном соусе.
— Это что? — недоумевал следователь, пытаясь оценить в некоем количественном показателе огромную батарею консервных банок.
— Нэ видишь? Риба, — пожал плечами Аршак, но голосок его предательски дрогнул.
— А зачем тебе столько кильки? — давил следак. — У вас в Армении моря нет, и ты решил наладить туда поставки кильки?
— Люблю рибу, — пробурчал пленник. — Что тут такого?
— И ты молчал? — встряла Катя, грозно зыркнув на возлюбленного. — Что у тебя столько ее? М-м-м… Обожаю! В томатном соусе. Хоть бы угостил даму.
Катюха облизнулась. По-быстренькому смоталась на кухню и вернулась уже с ножом. Схватила одну банку и ловко вспорола крышку. Отогнула жестяной кругляш и поддела острием ножа вожделенное содержимое. Но содержимое рассыпалось на пол черными бусинами.
— Это что? — хлопала глазами Катька. — Что за нафиг, Агавелян?
— Позвольте? — я протянул руку и взял банку с черной икрой под бутафорной этикеткой. Взял ножичек, подцепил аккуратно глянцевые бусины и отправил в рот.
— Икра, мужики! — радостно выдохнул я. — Черная!
— Дура ты, Катя! — вскрикнул армянин с отчаянием в голосе. — Дура!
Следующие минут десять мы отчаянно пытались защитить “потерпевшего” от возлюбленной. В какой-то момент нам это даже почти удалось. Общими усилиями затолкали разъяренную Фиону в ванну. Но она выставила дверь и вновь кинулась на Агавеляна, чтобы отомстить за страшное оскорбление.
Успокоилась только, когда расквасила ему нос и посадила знатный фингал под левый глаз. Потом отряхнулась. Сунула ноги в сапоги, надела пальто (больше похожее на драповый парашют) и с гордо поднятой головой удалилась из квартиры.
Выдохнули все. Особенно Аршак. Отпираться было бесполезно. Он рассказал, как через его родственника, что работал директором в “Океане” Новоульяновска, они переправляли черную икру в Ереван под видом кильки. Рассказывал сбивчиво и торопливо. Уж очень ему скорее хотелось в камеру. Где двери железные и решетки на окнах – почти как по Булгакову, бронированные. Там его точно никто не достанет.

Глава 4

Рыбное дело в Новоульяновске раскрыли быстро благодаря нашему “грамотно” проведенному обыску. Погодину и дяде Васе руководство УВД пообещало премию, а следаку посулили должность повыше. За грамотное руководство оперативной группой в ходе проведения обыска и умелую организацию следственных действий готовили на него представление о назначении старшим следователем.
Таких плодов, правда сказать, мы не ожидали, да и узнал я о них немного позже, не сразу.
Потому что на следующий день я уже летел в стольный град. Соня на меня дулась, друзья тоже поворчали, и лишь родители не высказали ничего против моего скорого отъезда. Понимали, что сын давно вырос и у него своя жизнь.
На Петровке я был уже после обеда. Распахнул дверь кабинета. Горохов восседал в гордом одиночестве и копошился в каких-то бумажках.
— Андрей! — он радостно вскочил со стула и протянул руку. — Привет! Извини, что не дал поболеть по полной программе, но дело серьезное.
— Да ничего, — отмахнулся я. — На пенсии вдоволь наболеюсь. А пока работать надо…
После всех приключений в родном городке я уже и забыл, что больничный мой был так спешно закрыт.
— Вот это правильно! Кофе будешь? Индийский, — следователь с гордостью выставил на стол коричневую жестяную баночку “для гвоздей” с желтыми индианками на боку.
— Не откажусь.
Горохов налил кипятка из никелированного чайника. Такие советские чайники были устроены допотопно — просто железяка с нагревательной спиралью внутри. Этакий кипятильник в броне. Но служили эти нехитрые приборы долго и исправно. Как правило, ломались, только если их забывали вовремя отключить. Вода выкипала, чайник щелкал, сбрасывая перегретую скорлупу накипи, и с дымком и гарью приказывал долго жить.
Кофе оказался неплох, но и ничего выдающегося. Хотя по нынешним меркам дорогой. Аж четыре рубля за банку – Горохов, как всегда, был гостеприимен и для своих ничего не зажимал. Но большинство простых граждан предпочитали так называемые кофейные напитки из цикория, ячменя и желудей, где настоящего кофе было не больше тридцати процентов, а то и вовсе без него обходилось.
— Слушай, Андрей Григорьевич, вводную, — начал Горохов издалека. — Грядет значимое событие. Летняя олимпиада. Все-таки мы решились. Хотя поговаривают, что генсек сомневался и хотел отменить Игры. Мол, экономика наша не вывезет и оправляться долго будем. Сам видишь, какое в столице сейчас изобилие. Любой деликатес без очереди купить можно, чуть ли не на каждом углу. Показуха, мать их… А в глубинке шаром покати. Но в разгар холодной войны не можем мы в грязь мордой ударить перед нашими врагами. Понимаешь? Олимпиада в СССР — шаг, скорее, политический, нежели спортивно-общественный. Покажем, так сказать, всему миру, кто тут батька.
— Согласен, Никита Егорович, — кивнул я. — А мы что, теперь экономикой заниматься будем?
— Да ты погоди, дослушай… У нас ведь как в стране считается? Организованной преступности нет и не может быть.
— Да куда же она делась? — улыбнулся. — Не в таких масштабах, конечно, как… — чуть не ляпнул про будущее и девяностые, но выкрутился, — как на Западе.
— И я про то же… Сейчас в Москву стянуты лучшие кадры МВД со всего Союза. С десятого по двадцать пятое марта КГБ совместно с милицией проводили рейды по оргпреступности. Отработали все известные банды. Облавы, обыски, задержания. Операцию “Арсенал” назвали.
Я вспомнил, что потом этих “Арсеналов” будет миллион – чуть ли не каждые три месяца будут проводиться. А потом еще “Вихрь-антитеррор” добавится. Скоро уже наступят весёлые времена, а пока, Горохов прав, у нас даже организованной преступности официально вроде как нет…
— Так вот, — продолжал следователь. — В ходе рейдов у преступников было изъято почти семь тысяч единиц огнестрельного оружия. Из них аж двадцать пять пулеметов. Плюс еще тыщу гранат изъяли и более тонны взрывчатки.
Я присвистнул. Больше для виду, чтоб начальник был доволен.
— С таким арсеналом можно переворот устроить в банановой республике, — улыбнулся я.
— Так и в Москве тоже… — нахмурился Горохов. — Есть опасения, что во время Олимпиады теракты будут. Представляешь? Как на Мюнхенской в семьдесят втором, с заложниками. А тут еще члена одного ограбили.
— Какого члена? — удивился я. — ЦК КПСС?
Безобразие, но не так чтоб совсем невидаль.
— Хуже! — всплеснул руками Горохов. — Члена МОК. Международного олимпийского комитета, так сказать.
— Да и хрен с этим членом, — пожал я плечами. — Нам-то что?
Я не понимал, куда клонит Горохов. Когда уже, наконец, он отставит текущие реалии и выдаст конкретику, скажет, что за новое темное и трудное дельце нам поручили.
— Да не скажи! Этот представитель МОК из полувражеской ФРГ оказался. Представляешь, каким скандалом пахнет? Они ведь бойкотировали проведение олимпиады в СССР. Ты многого не знаешь. Еще в январе на заседании стран НАТО чертова троица англо-саксов из Великобритании, США и Канады инициировали этот самый бойкот. Сволочи. Никак наша страна им покоя не дает. Может, потом в будущем все изменится.
— Не изменится.
— Почему? — удивился Горохов.
— Потому что, Никита Егорович, люди не меняются. Сами знаете. Времена меняются, но не люди…
— Ты прям как Света говоришь, — Горохов вскинул на меня бровь. — Ну так вот, поводом для бойкота стал ввод наших войск в Афганистан. Но если бы там не случилось войны, то эти паразиты и другой повод бы нашли. Не сомневаюсь. Например, притеснение инакомыслящих или других юродивых в СССР. Понимаешь? В любом случае державу нашу мордой в грязь хотят макнуть. Тем более сейчас, когда противостояние длится хрен знает сколько лет уже. Не могут нам американцы простить переброску ядерных ракет на Кубу.
— Так они первые начали. В Турции свои боеголовки поставили.
— Вот и получается, что Олимпиада сейчас как арена битвы мировых держав. Какой уж там спорт вне политики! Союзники у нас, конечно, тоже есть, но врагов больше. Каждый хочет нас клюнуть и не допустить распространение красной заразы.
— Никита Егорович, — не выдержал я часа политинформации, которую и без того прекрасно знал, и знал даже, чем все это в будущем закончится (в отличие от самого начальника). Когда начнется новая жопа, будет она больше и страшнее нынешней. — А задание у нас какое все-таки?
— Задание наисложнейшее, — Горохов опустил глаза, взял уже пустую кружку из-под кофе и бесцельно погремел там чайной ложечкой. — Обеспечить безопасность проведения Олимпиады. Чтоб прошла без сучка и задоринки, так сказать.
— В смысле? – вытаращил я глаза. -- Мы что, порядок общественный будем охранять? Вы что такое говорите?
— Понимаешь, Андрей… Тут такое дело. Со всего Союза сотрудников нагнали. Щелоков только этим сейчас и занят. До нашей группы им теперь дела нет. Говорят, глава МВД даже сделку с ворами в законе заключил, чтобы те приструнили на период проведения Игр своих подопечных. Чтоб не криминалили – взамен на прощение старых грешков. Не знаю. Плохая эта идея, - Горохов понизил голос. — Но начальству в задницу не заглядывают. Я бы на месте Щелокова и Андропова репрессии усилил бы в отношении криминального мира, а не договаривался бы с ними. Как сказал Володя, вор должен сидеть в тюрьме…
Да, про Высоцкого и сейчас, и потом так говорили - как о родном или будто про соседа. Не имело даже значения, что реплика-то - персонажа, её писатель написал.
Но сути все это нисколько не меняло.
- Так вы меня что? Обманули? Когда сюда вызвали? – возмущался я.
— Ну ты чего такое несешь, Андрей? Пока ты в Новоульяновске прохлаждаешься, мы тут тухнем. Каткова прикомандировали к группе экспертов-баллистов, что арсенал изъятый на предмет боеспособности исследуют, да по картотеке стволы проверить нужно. Свету опять в НИИ МВД забрали. Там работы у психологов сейчас – вагон, много обострений весенних, а сам понимаешь, психи нам в Москве в такой ответственный момент не нужны… Репутацию страны блюсти должны мы… Я вот тебя и вызвал. Мы с тобой как приданные силы по зачистке города.
— Так и знал, — с грустью проговорил я. — Что общественный порядок охранять будем. А ведь вы сказали, без меня никак.
— Да нет, — Горохов хитро улыбнулся. — Как только подвернется стоящее дельце, мы от этой рутины сбежим. Я сводки штудирую каждое утро… Если что-то будет, мы тут как тут. Срываемся и в бой. Вот поэтому ты рядом должен быть. Чтоб в мгновение ока. А то будешь болеть – и не срастется ничего.
— Ясно… А Свету и Каткова как вызволять будем?
Я немного оживился, но все равно казалось, что все это “вензеля”, которые Горохов для красоты на самую черновую ментовскую работу наводит.
— Я же говорю, будет стоящее дело, там и посмотрим… А пока ты поступаешь в распоряжение «олимпийского» управления МВД, что совместно с КГБ мероприятия профилактические проводит для подготовки столицы к действу великому…
Ну, Горохов! Ну жук! Выдернул меня из-за такой ерунды. Хотя конечно, это не ерунда для нашей страны, но не совсем то, чем бы я хотел заниматься.
— А вы тогда что будете делать, Никита Егорович? — я ехидно прищурился.
— Заниматься планированием оперативно-розыскных мероприятий и разработкой следственных версий по некоторым неочевидным делам.
— Так сами же говорите, что конкретно нам пока ничего не поручили.
— Так надо прозондировать почву, так сказать. И вот, сводки у меня, — следователь стал перебирать бумажки на столе. - Иди уже, Петров. В триста седьмом отметься. Там приданные силы регистрируются. И кружку за собой помой…
Я сделал недовольный вид, но на самом деле на Горохова не обижался. Ему во что бы то ни стало нужно было сохранить нашу группу и показать ее полезность. Для этого он меня и выдернул, чтобы потом тыкать недругам, мол, смотрите, у меня сотрудники даже больничный прерывают, чтобы в строй незамедлительно встать на боевое дежурство. Как говорится, we are the best of the best… Надо перед Олимпиадой английский подтянуть, что ли. Вдруг пригодится.

***

В Москве вовсю шла подготовка к Олимпиаде-80. Руководство страны опасалось повторения кровавой трагедия Олимпиады-72 в Мюнхене, когда радикальные палестинские арабы из террористической организации «Черный сентябрь» порешили тринадцать спортсменов израильской команды. Также еще свежи были в памяти воспоминания января 1977-го, когда в Москве прогремели три взрыва.
В МВД было создано специальное «олимпийское» управление, которое занималось сбором всей информации, связанной с обеспечением безопасности Игр. Подобная структура параллельно возникла и в КГБ, ее окрестили одиннадцатым отделом.
МВД мониторила всю информацию, что могла пригодиться для охраны общественного порядка, а КГБ нацелился на контртерроризм и контрпропаганду. Совместная делегация МВД и КГБ СССР даже совершила командировку в Монреаль, чтобы перенять в этом плане опыт зарубежных коллег.
В Москве начались самые настоящие зачистки. На неблагонадежных элементов, начиная от путан и заканчивая диссидентами и фарцовщиками, устраивали облавы. Задержанных ставили на учет и выдворяли из столицы.
Также к лету планировалось снизить плотность населения города легитимным путем: продлить смены пионерских лагерей, студентов отправить на картошку и в экспедиции, рабочих – в стройотряды.
Градостроительная политика тоже внесла свою лепту. В бездумном стремлении создать новое (которое не всегда, как известно, лучшее) были уничтожены целые районы за пределами Садового кольца, деревянные постройки Москвы -- памятники русского зодчества.
Партия решила, что город, в котором проводится Олимпиада, не достоин деревянных лачуг, и невзирая на протесты сотрудников НИИ теории и истории архитектуры, что с пеной у рта пытались защитить интересные, на их взгляд, образцы застройки от классицизма до модерна, конструкции все-таки безжалостно снесли.
Небезызвестный в научных кругах профессор Скворцов из этого самого института даже пытался своим телом воспрепятствовать работе стенобитной машины, встал на пути огромной болванки на тросе. Но ученого быстренько повязали и упекли в соответствующее лечебное учреждение на несколько месяцев, здоровье поправить. Душевное, естественно.
Дела делаются – щепки летят.
В итоге исчез целый район Мещанских улиц, который поглотил «Олимпийский». Пострадали и окраины — дачные Сокольники с шедеврами деревянного модерна и село Коломенское с антуражными избами, которые превратили в труху ради того, чтобы туристам глаза не мозолить.
Полностью исчезло множество переулков и тупичков. Почти ничего не осталось от старинной застройки улиц Щепкина и Дурова. Прогресс, мать его за ногу, шел семимильными шагами…
Вот уже две недели я в составе группы одетых в штатское милиционеров мотался по столице, выискивая неблагонадёжных элементов. Ловля “бутафорных” преступников мне изрядно надоела. Но однажды нам повезло нарваться на наркоторговца, что делал бизнес не где-нибудь, а прямо у Большого театра. Судя по сей наглости, местные ППС-ники были у него хорошо прикормлены.
На контрольный закуп пошел я, так как морда моя, из всей нашей компании усатых милиционеров, до сих пор больше других походила на студенческую. Хотя студенты в эти времена не слишком баловались таким зельем. Увлекались этой заразой больше люди сидевшие или, наоборот, артисты и прочие ранимые творческие натуры, тонкая душевная организация которых остро нуждалась в подобном допинге.
Вычислили мы торговца по наводке спекулянта билетами, что продавал контрамарки у Большого театра втридорога. Билетный делец как-то повздорил с наркобизнесменом и решил его слить правоохранителям. Курировали его комитетчики, так как «билетер» часто имел дело с иностранцами, что желали попасть в царство Мельпомены. Он стуканул конторским, а те, в свою очередь, спустили инфу ментам. Не барское это дело, наркодилеров вязать. Наш конопляный продавец долгое время чувствовал себя вольготно и не стеснялся барыжить запрещенным товаром прямо на театральной площади.
В общем, дело было стоящее, хоть и не в том смысле, что мог предполагать Горохов.
– Почем баш? – я подошел к плюгавенькому мужичку в модных кроссовках с тараканьими усиками на пронырливом лице.
Тот мельком окинул меня опытным взглядом. Быстро оценил клиента. Но и мы не лыком шиты, подготовились. На мне приличное пальтишко цвета брусчатки Красной площади, шапка из водяной крысы и брючки со следами стрелок. Стало быть, деньги у меня водились. Только морда подозрительная. Глаза колючие, желваки и подбородок рубленные, будто не студентик вовсе. Но меня спасла трехдневная щетина, что была отпущена специально для рейдовых мероприятий, дабы от физиономии погонами за версту не несло.
-- Червонец, -- не моргнув глазом, ответил торгаш. – Коробок. В коробке грамм.
Я для виду нахмурился и пощупал карман с кошельком, будто оценивая свои финансовые возможности:
-- Дороговато…
-- Иди мороженое купи, копейки стоит, -- презрительно поморщился таракан. -- Пломбир девятнадцать, эскимо – двадцать две.
– Да погоди ты…, – протянул я, как будто таких мест знал еще десяток. Адреналин холодил мне затылок. – Давай за четвертак три коробка. Товар у тебя хоть нормальный? Поди, разбодяжил в десять раз.
Торговец осклабился – уж на торге-то он клиента дожмет.

Друзья, мы с другом и замечательным писателем Максом Гауссом задумали расширить вселенную КУРСАНТА. Наша новая книга не совсем обычная. Есть попаданец и, естественно, в СССР. Миссия попаданца Алексея Савельева, а в прошлом подполковника Российской армии, заключается в предотвращении аварии на Чернобыльской АЭС. Он упрямо идет к намеченной цели, но… Мир перевернется, когда Алексей повстречает Курсанта. Читайте по ссылке параллельную серию книг, которая непосредственно связана с Андреем Петровым: https://author.today/work/232753 

Глава 5

Клиент готов, подумал торгаш. То же самое подумал и я. Вытащил из-за пазухи кошелек и стал озираться по сторонам. Напустил на лицо немного тревоги от предстоящей сделки. На закоренелого потребителя зелья я не был похож, поэтому как мог тянул роль начинающего торчка, который ужасно волнуется, собираясь совершить нечто незаконное, по тяжести сопоставимое как минимум с убийством Кеннеди.
— Не здесь, — прошипел усатик, пытаясь звучать грозно, — иди за мной.
— Да, да, конечно, — пробормотал я, неуклюже, как бы торопливо запихивая кошелек в нагрудный карман пальто.
Сделал вид, что попал рукой в нужное место не сразу. Но дело сделано — бумажник из коричневой кожи с тиснением в виде башни кремля я засветил. Барыга жадно зыркнул на пухлый кошель. Не знал гаденыш, что несмотря на надутые, оттопыренные бока, денег в нем немного. В бумажнике я носил маленький блокнотик c красной лидериновой обложкой и авторучку-брелок.
Когда не было ни компьютеров, ни смартфонов, у каждого гражданина была подобная записная книжка, которая хранила наиважнейшую информацию: телефоны друзей и родственников, дни рождения близких и знакомых, расписание автобусов и электричек, заметки про огород и дачу, а у некоторых ещё сокровенные мысли и, конечно же, стихи собственного сочинения.
Таракан повел меня в сторонку. Чуть поодаль от праздных прохожих и прочих туристов. Мои напарники хотели было увязаться за нами, но я сделал им незаметный знак рукой, мол, осадите, не палите контору, без вас разберусь. Те притормозили, остановившись перед киоском с мороженым, создав там сразу искусственную очередь.
На горизонте замаячил пеший наряд ППС. Два парня с харями деревенской выделки шагали в шинелях, подпоясанных портупеей. Из-под сдвинутых на затылок цигейковых шапок выбивались соломенные кудри. Ну прямо двое из ларца. Казалось, что вот-вот начнут дрова месить и тесто рубить.
— Менты, — прошипел я, скосив глаза на патруль.
— Все нормально, — таракан даже глазом не моргнул. — Не боись… Давай деньги.
Я вытащил свою последнюю двадцатьпятку и бочком протянул ее торговцу. Тот ловко сцапал бумажку, словно коршун цыпленка, и шустро запихал в карман. Затем извлек из-под полы три спичечных коробка и сунул мне прямо в руки. Один я уронил, два затолкал трясущейся рукой в карман. Почему-то продолжал играть свою роль, чувствовал, что представление еще не кончилось.
— Ну ты и растяпа, — презрительно цыкнул таракан, глядя, как я подбираю коробок, в котором что-то перекатывалось. Я раскрыл упаковку с красной надписью «Решения XXV съезда партии в жизнь. ц. 1 к.”. Сейчас спички эти стоили гораздо дороже – из-за сомнительного содержимого.
Внутри оказался квадратный брикетик, похожий на застарелую ириску с зеленоватыми вкраплениями. Не обманул таракан. Натуральный гашиш. Даже запах специфический чувствуется. Скорее всего, откуда-нибудь из Узбекистана или Казахстана. Тувинский до Москвы вряд ли доходит.
Я сунул коробок в карман и резким движением схватил за шкирку таракана. Тряхнул для профилактики так, что шапка с него слетела. Тот вытаращился на меня ошалелыми глазами, аж усишки вмиг обвисли.
Тратить время на формальности и махать корками я не счел нужным. Много чести. Раскрыл рот, чтобы выдать привычное «милиция», но «Дуремар» меня опередил. Выдал это же самое слово, но немного в другом контексте. Я чуть не выпустил ворот задержанного от удивления.
— Милиция! — бессовестно завопил таракан, повиснув у меня на руке и пытаясь вырваться. — Убивают!
Но хватка у меня, как у краба. Вцепился так, что трещал воротник. Второй рукой уже заламывал кисть барыге. Того, что произошло дальше, я никак не ожидал.
К нам резво подскочили «двое из ларца» и сходу попытались меня скрутить. Я отпрянул назад, выпустив добычу, и выскользнул из загребущих рук ментов.
И снова я не стал представляться, почуяв неладное. Будем ловить на живца.
— В чем дело, гражданин? — воскликнул один из сотрудников. — Документики предъявите.
— А вы лучше, товарищи милиционеры, проверьте вот этого подозрительного субъекта, — кивнул я на таракана, который уже бочком-бочком отходил в сторону, держась подальше от меня. — У гражданина со странными усиками кое-что под полами припрятано. Незаконное. Прошу досмотреть его и готов выступить в качестве понятого.
— Слышь, паря, — сержант ко мне придвинулся и стал говорить тихо, чтобы не привлекать внимания. — Шел бы ты отсюда. А мы без тебя разберемся.
— Не пойдет, — замотал я головой. — Хочу лично лицезреть ваши доблестные действия. Уж очень мне любопытно, что же все-таки нарушитель прячет такого под пальто, кроме каннабиса.
— Какой каннабис? — вмешался уже младший сержант. — Мы слов-то таких не знаем. Чудно, товарищ, выражаешься! Так ты пьяный, наверное? А ну-ка, давай пройдем с нами в отделение. И больно физиономия твоя мне знакома. Уж не проходил ли ты по ориентировке вчерашней по грабежу? А, Серег? — повернулся он напарнику. — Что думаешь?
И так гладко он обо всем этом вещал, будто по радио.
— Ну, точно он, — воскликнул второй. — Даже шапка похожа. Из бобра.
— Шапка у меня, товарищи милиционеры, из ондатры, но не суть. Настоятельно советую все-таки направить свою бдительность на товарища, которому я ворот надорвал.
— Ну точно пьяный, — заключил младший сержант издевательски ровным тоном. — Еще и на граждан кидается и каракулей от пальтов отрывает.
— Ага, — лыбился напарник. — Хулиганка еще корячится. Руки протяни, — приказал он, снимая с пояса наручники.
Таракан сиял от злорадства, бросая на меня торжествующие взгляды. Недолго тебе радоваться, сучонок. Прикормил ментов, что аж совсем ручные стали. А те, сразу видно, не за идею пришли работать. Морды ушлые, глазки бегают, высматривают дичь в виде подвыпивших интеллигентных граждан, с которых по-легкому деньгу срубить можно.
Схема проста. Стоит таким подвыпившим, но сознательным гражданам разок пригрозить вытрезвителем и соответствующим сообщением по месту работы, а потом великодушно пообещать отпустить их за символическую мзду, как дело в шляпе. Если дядя выглядит состоятельно, и портфель у него из кожи Винни-Пуха, то “чирик” такса. Если же доцент и дужка очков изолентой перемотана, да портфельчик из Пятачка, то сердобольные сотрудники готовы были отпустить его за трешку, но надавав напоследок зуботычин, чтобы душу отвести, и для профилактики, как сказать.
Я протянул вперед руки, будто подставлял их под наручники. Один из ларца приблизился ко мне вплотную. Таракан тоже подскочил поближе. Наверное, хотел насладиться с более приятной дистанции видом на мое пленение. Но я ошибся. Пока мент неуклюже пытался застегнуть мне наручники (помогая ему, я всякий раз выставлял руки так, что сковать их было крайне проблематично), барыга с проворством карманника выудил у меня из пальто заветные коробки и быстро спрятал у себя под полой. Вот сволочь! Грабеж среди бела дня.
У нас-то, в провинции, тоже водилась вся эта шушера, но те хоть для начала под дурачков косили – я живо припомнил, как мы с Быковым бегали по задворкам танцплощадок, вылавливая одного такого. А тут сразу всё серьёзно.
ППС-ники, как я и ожидал даже ухом не повели на такое наглое действо. Видно, не впервой уже подобные кренделя выделывал бывший щипач, а ныне каннабиноидный купец.
— Да не верти руками, — буркнул на меня сержант, пытаясь втиснуть мое запястье в дужку наручников.
— Давайте я вам помогу, — улыбнулся я. — Я сам.
Выхватил у него наручники и отточенным движением защелкнул одно кольцо на руке сержанта.
— Э-э! — тот сначала опешил, но уже через секунду еле сдерживал себя, чтобы не зарядить мне в нос, уж больно людей много вокруг. — Совсем охренел?!
Не теряя времени, я схватил за запястье таракана и второе кольцо защелкнул на нем.
Барыга и ППС-ник, сцепленные в пару, пытались меня достать, но я отскочил назад, те мешались друг другу, путались ногами, и сержант спешно стал искать ключ.
Его напарник, увидев, как ловко я орудую, не рискнул идти на меня в рукопашную. Попятился назад, выхватив пистолет.
Но пока он его доставал, я успел вытащить ксиву и ткнул ей вперед:
— Милиция, товарищи сержанты. Вы задержаны.
Те замерли на секунду, подбирая челюсти, повертели головами и сообразили, что я один.
— Ах ты, сука! — прошипел тот, что пристегнут, он уже добрался до ключа и неумело ковырял в замке, выворачивая руку таракану, который подвывал от боли. — Валим! — крикнул он напарнику.
Младший сержант убрал пистолет и уже собирался встать на лыжи, пока я выхватывал ключ у Сереги, но его приняли под белы рученьки мои сослуживцы в штатском, что наблюдали за мной издалека и все видели. А когда началась катавасия, подоспели на помощь, сумев не раскрыться. Вовремя. Потому что бить морды милиционерам на глазах прохожих мне ой как не хотелось. А так получилось почти без шума и пыли. Никто даже особого внимания не обратил, будто старые друзья обняли ментов и затолкали в машину. Отдыхать повезли прямо со смены, ага.
Уже в управлении троицу хорошенько досмотрели. Помимо гашиша у таракана оказался еще «аптечный» набор: заводской морфин в порошке и раствор промедола в белых шприцах-тюбиках, которые использовались как опиоидный анальгетик в аптечках АИ-2.
Такие аптечки в оранжевом пластиковом футляре, похожем на огромный портсигар, были разработаны в СССР как средство первой медицинской помощи для силовых структур и сил гражданской обороны. В случае возникновения тотального военного конфликта с применением ядерного оружия должны были быть розданы гражданскому населению. Потом, конечно, такие аптечки запретят, а пока ими были благополучно забиты все склады Гражданской обороны. Опера раскрутили таракана по полной, и тот признался, что его родственник состоит в комиссии по списанию этих самых аптечек за сроком годности. Двое сотрудников тут же умчались за этим родственником, взяв себе в помощь еще и ОБХСС-ника.
Не будь все службы на ушах по случаю приближающейся Олимпиады, вряд ли всё можно было бы провернуть так молниеносно. А сейчас этот член комиссии вряд ли скроется.
При личном досмотре милиционеров обнаружили много занятного: рубли, по сумме эквивалентные двум их зарплатам, доллары (видать, иностранцев они тоже щипали) и цыганские паспорта, которые они забирали у промышлявших гаданием на площади ромал – и возвращали им только после уплаты соответствующего вознаграждения.
Конечно, крышевание наркодилера им не пришить. Трудно такое доказать, но валюты и паспортов было вполне достаточно для того, чтобы с работы поганой метлой выгнать и дело уголовное пришить.

***

Так и пролетали мои будни. В борьбе с мелкой московской преступностью. Пока однажды мой временный командир майор Солдатов меня не обрадовал, сообщив, что я опять убываю в распоряжение Горохова. Сказал он это с каким-то недовольством. Я еще слышал, как вдогонку майор бурчал, что, мол, Горохов уже третью неделю сидит без дела и целый кабинет занимает. А они вынуждены ютиться по четверо в одном.
Я не стал с ним спорить и доказывать, что одно дело делаем, что если охотник сидит в кустах и не стреляет, это не значит, что он прохлаждается. Крупную дичь можно днями выжидать, а мышек, что мы сшибаем каждый день, в час по связке ловить.
— Разрешите? — я распахнул дверь без стука, на радостях решил не церемониться.
— Входи, Андрей Григорьевич! — Горохов протянул мне руку, я уже оказался возле его стола, и разрешение войти оказалось простой формальностью, сказанной самым дружеским тоном.
Справа от следователя на стульях, что расставлены вдоль стены, сидели Света и Катков. Лица тоже довольные и одновременно чуть напряженные. Будто охотничьи собаки в предвкушении долгожданной охоты.
— Привет, — Света встала навстречу и протянула руку.
Вместо того, чтобы ее пожать, я ее чмокнул. Будто игриво, но все равно, окружающие уловили флюиды не просто галантности с моей стороны.
Катков, что “стоял в очереди” за приветствиями, вдруг нахмурился и даже попытался сесть обратно на стул, не пожав мне лапу. Но я вовремя его заметил (наверное, он подумал, что снизошел) и широко распахнул ему свои объятия, чтобы хоть немного растопить ледок с его стороны.
— Здорово, Алексей! — я чуть приобнял пухляша и похлопал по спине. — А ты, я смотрю, схуднул чуть-чуть?
— Схуднул? — тот забрезжил слабой улыбкой. — Правда?
— Конечно, — произнес я вслух, а про себя добавил, — нет.
Алексей украдкой бросил взгляд на Свету — оценила ли она то, что он теперь стройняшка. Света смотрела на нас обоих и улыбалась. Катков принял это на свой счет, мельком оглядел свой живот, втянув его до отказа, даже дыхание задержал. Чего только не сделаешь ради любви. В том, что он по уши влюбился в психологиню, я теперь нисколько не сомневался. Наверное, никто не сомневался. Казалось, только твердолобый Горохов ничего не замечал. Но, скорее всего, он просто делал вид при подчиненных. Этакий служака, которого интересуют лишь дела рабочие, а все остальное побоку.
— Итак, товарищи! — командным голосом прервал он нашу приветственную болтовню. — У нас есть новое дело. Точнее сказать, дела. Не объединили их еще.
— Что там, Никита Егорович? — спросил Катков, еще не отошедший от радости внезапного похудения. — Убийства? Изнасилования? Очередной маньяк объявился?
— Маньяков пока новых нет, тьфу-тьфу, — Горохов постучал по столу. — Но есть преступление похуже…
— Что может быть хуже маньяка? — Катков раскрыл рот.
Горохов обвел нас хитрым взглядом и загадочно улыбнулся:
— Хуже маньяка может быть только женщина-преступница. Естественно, серийная. В общем, дело такое. Все произошло в Волгограде полгода назад. Потерпевший Золотов Алберт Евграфович, уже не пионер давно, за пятьдесят мужику. Начальник управления образования Волгоградского облисполкома. Мужчина солидный, в прошлом педагог со стажем. Разведен. Познакомился на конференции с молодой учительницей. На вид около двадцати пяти-тридцати лет. Воспылал к ней интересом естественным на почве внезапно возникших личных приязненных отношений.
— Вот старый пень, — усмехнулся Катков, продолжая втягивать живот, наверное, радуясь, что он совсем пацан еще, ведь ему всего сорок, и для мужчины это не возраст. А для такого похудевшего орла, как он, это вообще не недостаток, а, скорее, преимущество.
— Алексей, — Горохов поморщился. — Не перебивай. Он хоть и старый, а на девок заглядывается. А ты доколе еще нецелованным ходить будешь?
Катков насупился, уши его покраснели. Мы со Светой переглянулись, еле сдерживая улыбки.
— А кто вам сказал, что у меня девушки не было? — вдруг захорохорился Алексей, ерзая на стуле и раздувая ноздри. — Знаете, их сколько у меня было? Две!
— Отлично, — кивнул Горохов. — А то я уже переживать за тебя стал. Моральное здоровье и социально-бытовая устроенность моих сотрудников — залог успешной работы. Но две — это ни к чему, Алексей. Нужна одна и надолго. Вот как у меня была. Почти пятнадцать лет прожили, а у тебя из этих двух, наверное, одна из пионерлагеря, что за руку ты подержал на прощальном пионерском костре в конце смены, а вторая – с которой ты на выпускном танцевал вальс разученный. Ее тебе в пару худрук поставила. Так? Ну неважно… Продолжим о делах.
Катков покраснел еще больше, недоумевая, как так Горохов его раскусил с этими двумя…
— Так вот, — продолжал следователь. — Учительница эта оказалась вовсе не учительница. После третьего свидания с Золотовым вдруг заявила, что она замужем, но мужа давно не любит и собирается развестись, а тот, дескать, мелочный до ужаса, развода не дает, говорит, что не желает имущество общее делить. Жигули возраста старой собаки, потертую югославскую стенку, сервиз ГДР-овский и прочие ковры на стенах. И требует в качестве компенсации за развод сумму немаленькую. Две тысячи рублей. Вот училка и попросила у нашего Золотова взаймы. Две тысячи не набралось, а полторы он ей дал. Та намекнула, что отдавать ей не придется, скорее всего, так как, если все и дальше у них замечательно будет складываться, то в скором времени бюджет общий будет. Семейный, так сказать. Девица, конечно, деньги получила и пропала.
— А что, он имя ее не спросил даже? — пытался реабилитироваться Катков, задавая умные вопросы.
— Спросил, но имя и фамилия вымышленные, и оказалось, что ни в какой четырнадцатой школе она сроду не работала.
— А как же он так деньги отдал? Ведь развод же у нас и без согласия оформить могут.
— Наплела она ему знатно, мол, скандал муж поднимет, и на педсовет с этим придет, при всех объявит. А она учительница — лицо школы, пример для всех. Мол, по-тихому хочется. Сами знаете, что разводиться у нас не особо принято. Люди косо смотреть будут, да и парторг может вопрос поднять о моральной устойчивости, а там и из партии турнуть могут.
— Никита Егорович? — я знал, что Горохов что-то не договаривает. — А мы теперь рядовыми имущественными преступлениями заниматься будем? Как-то несолидно…
— Верно подметил, Андрей Григорьевич, — Горохов хитро улыбнулся, — Только дело вот в чем…

Глава 6

— Спустя месяц после случая с Золотовым, — продолжал Горохов, — приключилась еще одна прелюбопытная история. Заместитель директора Волгоградского алюминиевого завода, некий Котеночкин Всеволод Анатольевич, познакомился с симпатичной, с его, как вы понимаете, слов, женщиной. По возрасту близка к нашей учительнице, но внешность описывается другая. Учительница-то брюнетка. Выглядела строго и лаконично. Правильная такая. Недотрога. Эта же оказалась блондинкой. Веселой хохотушкой. Познакомились они в ресторане, Котеночкин отмечал там свой пятидесятилетний юбилей. Он вдовец и в этот вечер тоже был без спутницы. Обратил внимание на одинокую женщину за соседним столиком, что картинно сидела и, украдкой на него поглядывая, улыбалась… Котеночкин возомнил себя молодым котом и, как водится у котов, особенно в марте, перешел в наступление. Дядька он не робкого десятка. Руководитель, награды трудовые имеет. Пригласил дамочку на медленный танец, и завертелось. Исходя из его показаний, роман воспылал бурный, как говорится, с первого раза.
Начальник не то одобрительно, не то даже с завистью хмыкнул и продолжил:
— После третьей встречи его избранница рассказала о внезапно свалившихся неприятностях на работе. Дескать, работает она заведующей столовой №5, и недавно нагрянула комиссионная проверка из СЭС. Нашла грубые нарушения. Да такие, что можно с работы слететь. Плакала дамочка и горевала. Котеночкин вызвался помочь, мол, может связи поднять и повлиять на СЭС, но та ему сказала, что маховик уже запущен, и ничего нельзя сделать. Вот только если главному санитарному врачу взятку дать, то еще можно все поправить. Но тот, гад продажный, якобы запросил аж тыщу двести рублей. Тогда Котеночкин предложил ей деньги взаймы. Сам. Та даже не просила. Человек он из производства и знал, что такое СЭС, не понаслышке. Сами знаете, как у нас с санитарными нормами сейчас все строго. Полномочий у СЭС – почти как у КГБ.
Я кивнул, а Катков только плечами пожал. Что сказать, придумано-то оно, может, и верно, если б не разные “но”.
— Ни одно предприятие в стране не запускается без их ведома, ни один город не начинают закладывать без их одобрения. Да что говорить, предписания санитарного врача даже для обычных граждан обязательны для выполнения. Так что замдиректора завода легко поверил. Денег занял. И как галантный кавалер никакой расписки не попросил. Естественно, после получения денег дама испарилась. Потерпевший направился в столовую №5, но оказалось, что там заведующим работает вот уже десять лет мужчина, — Горохов прокашлялся в кулак, что-то пробубнил, типа “Курить надо бросать, а то горло дерет” и продолжил:
— И были еще парочка случаев, рассказывать не буду, истории длинные. Сами ознакомитесь с материалами на месте. Вот такие дела, товарищи. Подозреваемые разные на внешность, но возраст примерно одинаков. Подобные преступления – редкость. Я бы даже сказал, экзотика для советских городов. А в преддверии Олимпиады такие казусы нашему руководству как кость в горле. Представляете, если банда этих мошенниц в Москву гастролировать отправится? А скорее всего, так и будет. Иностранцев много богатых летом прилетает, обеспеченных. Тут уже международным скандалом завоняет. Если гостей всех подряд женщины обирать будут, резонанс знатный будет. Тут никакая цензура не спасет. Потому как журналисты тоже импортные будут. Начхать им на нашу цензуру, как колобку на бабушку с дедом. Так что, товарищи, хоть и не совсем корректно так выражаться, но дела эти сейчас поважнее всяких убийств. Убийства всегда были и будут. А такая зараза только появилась. На корню ее надо рубить.
— Ну как же не было таких преступлений? — возразил Катков. — Сам даже выезжал по дежурным суткам на женщин-мошенниц.
— Это все не то, Алексей, — замотал головой следователь. — Цыганки на вокзалах, гадалки в парках — это мелочи. Шушера. А тут постановка театральная на несколько дней. И куш посолиднее.
— Согласна с вами, Никита Егорович, — кивнула Света. — Случаи интересные. Судя по вашему рассказу, подготовка и выбор жертв тщательными были. Это не в подъезде денег взаймы просить.
— А это что за вид мошенничества такой? — не понял Горохов, который в силу своей должности давно уже не сталкивался с милицейской мелочевкой.
— Это когда женщина в халате, в тапочках и бигудях под видом соседки стучится в дверь и просит одолжить деньги на пару часиков, якобы расплатиться с сантехником, слесарем или другим мастером за оказанные услуги на дому. Мол, скоро муж с работы придет, и она вернет эту трешку. Обычно мошенница обрабатывает новостройки, где люди недавно заселились и никого не знают еще.
Бывало, что за полчаса преступнице удавалось облапошить половину подъезда и скрыться.
— А почему половину? — усмехнулся Горохов, – а остальные занимать отказывались? Трешку зажали?
Было заметно, как он весел и готов побалагурить - от радости, что наконец собрал нас здесь не для того, чтобы отправить улицы патрулировать.
— Их просто дома не было.
Я задумался над рассказом Светы. А ведь это был чисто советский способ мошенничества, основанный на взаимовыручке и сознательности граждан. В мое время такое бы не проканало. Никто бы денег не занял…
— Вот видите, товарищи! — Горохов обвел нас торжествующим взглядом (мошенницы ему своим появлением будто праздник устроили). — Преступления особенные, наглые и бьют по гражданам уважаемым, занимающим высокие должности. Так что собирайтесь… Вылетаем в Волгоград завтра.

***

Город-герой встретил нас апрельским солнышком. Раскинулся он на правом берегу матушки-Волги на десятки километров. Впоследствии Волгоград будет считаться самым длинным городом России, если не считать Сочи. Но Сочи, в общем-то, по-настоящему не в счет. Его-то длина складывается не из городской инфраструктуры, а из череды курортных поселков.
Не было в нашей стране ни школьника, ни взрослого, кто не знал или не слышал бы, в какие страшные руины превратился город во время Великой Отечественной войны, за недели и месяцы Сталинградской битвы. Но он возродился из пепла, словно Феникс. Но не прекрасный и огненный, а серый и панельный.
Заселились мы в гостиницу с оригинальным названием “Волгоград” по ул. Мира, 12. Гостиница до 1961-го года, как, впрочем, и сам город, носила название “Сталинград”.
Как всегда, нам с Алексеем достался двухместный номер, Горохов и Света заехали в одноместные. Я немного им завидовал. К храпу Каткова привыкнуть было невозможно, но командировочным сотрудникам в званиях ниже майора отдельные номера не положены. А жаль… В мое время в ведомственных гостиницах так же будет, разве что планка повысится. Отдельный номер в ментовской “Комете” в Москве дают, начиная с подполковника и выше. Я, будучи уже опером взрослым и состоявшимся, не горел желанием делить номер с зелеными следаками. И приходилось мухлевать. Менял в заявке на бронь (типа, техническая ошибка) своего майора на подпола. Тетки на ресепшене не сличали данные в брони, в удостоверении и в командировочном при заселении. Они люди сугубо гражданские и вообще были далеки от всяческих званий и звездочек. А мне доставался уютный одноместный номер с ковровым покрытием ярко-красного цвета. Любят в “Комете” такой цвет почему-то, прямо как в СССР.
— Час на отдых и душ, — распорядился Горохов, — а потом встречаемся в холле. Приедет машина из местного ГУВД и отвезет нас в управление. Там нам выделят кабинет для работы. Я приму дела к производству, и начнем работать прямо с сегодняшнего дня. Сто лет не расследовал имущественные преступления. Это подследственность милиции, а не прокурорских работников, — мечтательно проговорил следователь. — Не думал, что окунусь в это снова…

***

— Ну, где машина, Никита Егорович? — пыхтел Катков, озираясь по сторонам и высматривая с крыльца гостиницы служебную “Волгу”.
— Ничего не понимаю, — Горохов хмурился и поглядывал на наручную “Славу”. — Уже как минут двадцать должна здесь быть.
— Может, пешком дойдем? — предложил я. — Тут недалеко. Пара-тройка километров по проспекту Ленина, вдоль реки.
Горохов вскинул на меня бровь:
— Ты бывал в этих краях?
— Нет, у нас в номере карта города оказалась. Может, из жильцов кто прошлых оставил. Изучил наспех, — не буду же я ему говорить, что частенько командировался в Волгоградский институт МВД (а впоследствии – Волгоградскую академию) на факультет переподготовки кадров для повышения квалификации.
Благодаря таким учёбам многие сотрудники из нашего УВД смогли воочию увидеть одно из семи чудес России — Мамаев курган и Родину-мать с мечом.
— Нет! — пыхтел сигаретой Горохов. — Уж дождемся! Что за бардак?… Где этот бездельник-водитель? Ну, я ему устрою.
Минут через пять к крыльцу подкатило разве что корыто в виде блеклой (когда-то цвет был насыщенно-красным) копейки с треснутой фарой, а нашей Волги до сих пор не было. Водитель копейки выходить не торопился. Сидел и ждал. Очевидно, тоже за кем-то приехал.
Нам оставалось стоять и ждать. От нечего делать я включил режим Шерлока.
Интересно, за кем отправляют такой рыдван? Наверное, за какими-нибудь участниками конференции из НИИ аграрных проблем, а может, за участниками слета экологов или другими доцентами.
Из копейки вылез долговязый парень. Я пригляделся. Ё-моё! Так он же в форме рядового.
— Похоже, это за нами, — кивнул я на трясущуюся от работы двигателя колымагу. — Только что-то это не “Волга” вовсе, — подначил я Никиту Егоровича.
Тот обернулся, потер сначала один глаз, потом второй, будто сие действие волшебным образом могло превратить красную тыкву в карету.
— Не понял? — недокуренная сигарета вывалилась изо рта Горохова.
Парень подошел к нам, вид у него был грустный, прямо как у машины:
— Извините, товарищи, это не вы группа Горщенковых? Меня их отправили забрать.
— Представься как положено, — выдохнул от возмущения Горохов. — Не можешь выучить фамилию тех, кого встречаешь?
— Рядовой Тарасенко! — пробормотал парень. — Простите, я недавно работаю.
— Почему опаздываешь? Сколько тебя можно ждать?
— Так мне сказали ехать за вами, я сразу и поехал. Ни минуты не протянул.
— Ясно, — Горохов поморщился. — Детский сад, — Он направился к машине, мы за ним. — А что, во всем Главном управлении области не нашлось машины получше?
Не привык Никита Егорович, чтобы следователя всесоюзного масштаба встречали на тарантасах. Неуважение какое-то.
— Так я не с управления, я из районного отдела. Мне туда вас велено везти.
— Нас? В РОВД? — Горохов хлопнул дверью так, что машина, испугавшись, вздрогнула. — Черт знает, что творится! Ничего… Разберемся.
Мы погрузились, и копейка, выплюнув порцию сизого дыма, чуть дернулась и нехотя поползла по дороге. Похоже, что нам здесь не очень были рады.

***

Райотдел милиции оказался не близко. Ехали минут двадцать. Свернули раз пять. Сбавили скорость и, потеснив расписные гаишные мотоциклы, что одиноко стояли прямо у крыльца, остановились возле старого здания из потемневшего купеческого бруса. Двухэтажная постройка явно дореволюционных времен. И лишь лучики решеток на окнах и вывеска с синей трафаретной надписью “Милиция” свидетельствовали о современном применении здания.И как сие зодчество только во время войны умудрилось уцелеть, непонятно. Хотя может построили дом после войны, просто, как говорится, пил, курил, болел...
Вошли внутрь. Деревянный скрипучий пол продавливался под ногами и, казалось, сейчас совсем провалится. Пахло мышами, застарелым линолеумом и табаком.
Только вошли и сразу уперлись в окно дежурной части. Рыжий, с глазами хитрыми, как у Чубайса, старшина лениво мешал ложечкой чай. Обвел нас бывалым взглядом, хотел было остановить, мол, куда, граждане, прете? Заявление хотите написать или мимо пройти? Но, увидев в нашей компании рядового, выдохнул с облегчением и снова отхлебнул чай.
— Встать! — гаркнул Горохов, протянув между прутьями в вырез “аквариума” свое раскрытое удостоверение. — Кто старший?
Помощник дежурного чуть кружку на себя не вылил. Подскочил, одергивая китель и поправляя съехавший форменный галстук. Наконец смог проблеять:
— Так, э-э… Это самое… Нет его. Отошел дежурный. В курилку, так сказать...
— Я не про дежурную смену, — буравил его гневным взглядом Горохов. — Я про начальника всей этой богадельни!
— А, секундочку, — помдеж схватился за зеленую трубку и истово стал крутить диск, еле попадая в нужные дырочки:
— Товарищ майор, тут это самое… Вас спрашивают. Из Москвы. Что? Да, Горощенко.
— Горохов, — процедил следователь, но помдеж его не слышал.
Старшина повесил трубку:
— Это самое, товарищи. Проходите. Второй этаж, налево и до конца. Там табличка будет: “Начальник”. Вам туда, это самое… Или, может, вас проводить? — помдеж беспомощно озирался в поисках кандидата, кого можно было бы оставить вместо себя временно на пульте.
— Разберемся, — холодно бросил Горохов и решительным шагом направился к лестнице.
Ступеньки ее тоже оказались деревянные. Обиты совдеповским затертым до мерзко-желтого цвета линолеумом, пришпиленным к доскам гвоздиками с декоративными шляпками.
Лестница, как и пол, тоже прогибалась под нашими ногами, и вдобавок покачивала перилами, выкрашенными в неприветливый кирпичный цвет для плинтусов.
Здание изнутри смотрелось убого. Много таких сейчас по Союзу. Но, несмотря на кажущуюся ветхость, доживут такие отделы и отделения аж до двухтысячных. Построить новые пораньше рухнувшая экономика страны не позволит.
Помнится, в один провинциальный городок (Саяногорск, в котором недавно были по делу из Хакасии), я в начале нулевых летал в командировку. Так там следственный изолятор находился под ветхой полуразрушенной двухэтажной постройкой. Здание новое для ОВД через дорогу построили, а на изолятор денег не хватило. Так и ходили несколько лет на работу милиционеры через развалины с покосившейся крышей и выбитыми окнами.
Тем временем мы поднялись на второй этаж. Света с Катковым пребывали в легком шоке. Они как столичные жители не привыкли к районным реалиям. Горохов решительно толкнул дверь, обитую черным потрескавшимся дерматином. Я шмыгнул за ним. Остальные остались ждать в коридоре. Знали, что сейчас начнется, и не хотели в этом участвовать. А я всегда за кипиш. Лишь бы войны не было и сухого закона.
— Старший следователь по особо важным делам генпрокуратуры СССР Горохов Никита Егорович, — командно выдал Горохов, подходя к столу начальника.
Шагал так, будто он сам был начальником этого РОВД.
— Стариков, — сухопарый майор возраста Жеглова поднялся из-за стола навстречу и протянул руку. — Степан Федорович.
— Бардак у тебя, майор! — Горохов энергично пожал ладонь в ответ. — Кто распорядился нас сюда определить?
— Так приказ свыше, — робко пожал плечами Стариков. — Я ни при чем.
— Хоть бы дежурного своего предупредил, что мы прибудем. А то сидит за стеклом и одной рукой в носу ковыряет, а другой пузо чешет. Так вы следственную группу из Москвы встречаете? Еще и на колымаге такой.
— Так, товарищ Горохов, — оправдывался майор, машин других у нас и нету. Мотоциклы только. “УАЗ” еще есть, но тот на происшествии сейчас. А предупредить я не успел. Виноват. Меня самого недавно перед фактом поставили.
— Кто? Начальник Главка? Есть его телефон?
— Нет, он в отпуске, с последующим на пенсию. Зам его распорядился, что обязанности сейчас исполняет. Полковник Ревягин.
— Кто? — глаза Горохова полезли на лоб. — Не Евгений Сергеевич случайно его зовут?
— Он самый, — облегченно закивал майор.
— Бл*дь! — не сдержался Горохов. — Ясно тогда все…

Глава 7

— Вы знакомы с нашим Ревягиным? — удивился майор.
— Было дело, — буркнул Горохов. — Ладно… Где наш кабинет? Показывай.
Следователь сдерживался, чтобы не спустить всех собак на районного начальника, потому что понимал, что тот совсем ни при чем.
— На первом, внизу, я вас сейчас провожу, — Стариков как-то по лакейски чуть наклонился и поспешил на выход.
Мы спустились на первый этаж. Майор шустро заскочил в дежурку и взял ключ с торчащего из фанерного щита на стене гвоздика. Гвозди были набиты рядами и заменяли ключницу – дешево и сердито.
Начальник отомкнул дверь кабинета, что был совсем рядом с дежуркой. Мы вошли и огляделись.
Кабинет оказался не таким страшным, каким мы теперь уже ожидали его увидеть. Стены до уровня груди обшиты помутневшей от времени полировкой. Под окнами батареи скрыты фанерными щитами с крупными горошинами дыр, для конвекции.
Верх стен выкрашен в казенно-желтый цвет. Из мебели два однотумбовых стола, стареньких, но еще крепких. Платяной шкаф, несколько стульев, сукно которых по углам седушек протерлось, как на пальто у бедных родственников. Оттуда выбивался белый ватный наполнитель. В углу громоздкий насыпной сейф болотного цвета с горшком засохшей герани наверху. В общем, обычный милицейский кабинет.
— Не хоромы, — оправдывался Стариков, чуть опустив глаза, – но чем богаты. Если не устраивает, можете мой кабинет занять. А я в этом могу разместиться.
Это он договорил совсем уж грустно, но не сопротивляясь печальной судьбе.
— Нет, спасибо, — уже смягчился Горохов. — Нормальное рабочее место так и должно выглядеть. Ничего лишнего. Ничто не мешает, ничто не отвлекает. Только вид из окна какой-то сомнительный. Это что там? Огород, что ли?
— Так точно, но у нас все согласовано. Гаражей под технику у нас своих нет, ставим ее в боксах дорожного управления минтрансстроя. А тут, чтобы земля не пустовала, облагородили территорию, так сказать.
— Ваше дело, – отмахнулся Горохов. – Проверки часто к вам заглядывают?
— Не часто… В прошлый раз лет десять назад была. Я сам с отчетами в Главк езжу. И получаю за раскрываемость на совещаниях тоже там. Без отрыва от производства, так сказать.
— Насчет транспорта, — Горохов вопросительно посмотрел на начальника РОВД. — Я так понял, что машина у вас одна?
— Она в вашем распоряжении, — поспешил заверить майор. — Вам Тарасенко как водитель нужен или сами справитесь?
— Справимся, — кивнул Горохов. — У нас все водить умеют почти как профессиональные шоферы. Алексей, прадва не особо, но подтянет навык.
— Как это не особо? — вдруг заявил Катков. — Что вы меня со счетов списываете? У меня стаж водительский, между прочим, двадцать лет.
— Да? — вскинул брови следователь. — Вот бы не подумал... 
— Права у меня давно, просто, — пожал плечами Катков. — В УПК в школе еще отучился. В семнадцать лет их получил, но управлять можно было только с восемнадцати. Лежали без дела.
— А сейчас что? Не лежат?
— И сейчас лежат, — вздохнул Катков. — С милицейской зарплатой даже на Москвич не накопишь. Он почти пять тысяч стоит. Да еще на очереди стоять надо. Вот и лежат корочки.
— Ну ты с собой-то их, надеюсь, взял?
— Конечно, они всегда при мне. Вот, могу показать…
— Отлично, — Горохов повернулся к майору. — Я вас больше не задерживаю, а Ревягину передайте привет от меня.
— Так вы сами ему сможете передать. Он сюда скоро приедет. Приказал мне позвонить, как вы устроитесь. Вот сейчас пойду наберу Евгения Сергеевича. Сообщу, что все в порядке.
— Замечательно! — улыбнулся Горохов, но как-то без радости, вроде уголки рта приподнялись, а во взгляде лед. — С нетерпением буду ждать старого друга.
— Так вы с ним друзья? — Стариков аж замер в проходе вполоборота, оглянувшись на следователя.
— Еще какие, — процедил Горохов, и, видя, что Стариков стоит и не уходит, словно ждет продолжения истории, недовольно добавил. — Иди, майор, работай. Нам тут планерку провести надо. Дела, понимаешь…

***

Тук-тук! — кто-то по хозяйски забарабанил в дверь нашего “нового” кабинета. Горохов даже не успел крикнуть “войдите”, как посетитель, не дожидаясь, распахнул дверь и шагнул внутрь. Полковник с довольной и холеной, как у персонажей Бурунова, мордой (даже лысина по форме оказалась такая же, и глаза с той же придурковатой хитрецой). Снял форменную шапку и по-хозяйски водрузил ее на крюк вешалки. С облегчением расстегнул шинель, что раздулась в районе талии и никак не хотела вмещать в себя живот.
— Здравия желаю, Горох! — полкан, не церемонясь, протянул руку.
Его широкая улыбка вроде не отсвечивала сарказмом или другим подвохом, но было в ней что-то фальшивое. Как у Бармалея, который любит маленьких детей.
— Горох в институте остался, — пробурчал следователь, — а сейчас я для тебя Никита Егорович.
— Да ладно, ты же сам меня всегда Ревуном называл. Почему? От фамилии Ревягин? А сейчас, я смотрю, повзрослел. Виски седые, морда со сковороду размером. Шея в ворот рубахи не вмещается.
— Ты по делу или уже уходишь? — процедил Горохов.
— По делу, конечно. Вот, приехал лично узнать, как устроились коллеги из Москвы. Всего ли им хватает.
— Плохо устроились, аукнется это тебе еще, Евгений Сергеевич. Мы здесь не в бирюльки приехали играть. Ты нас в здании ГУВД должен был разместить, чтобы и доступ к архивам и к канцелярии области был сразу, и техникой нормальной обеспечить. Или распоряжение с министерства до тебя не дошло?
— Дошло… Вот только что я помогу поделать, Никита Егорович, — теперь полкан улыбался, не скрывая злорадство. — Ремонт у нас в здании приключился, представляешь? Сами как сардины в масле в кабинеты понабились. А технику я тебе выделил. Стариков доложил, что единственная легковушка из его РОВД тебе передана. Так?
— А почему сразу не велосипед нам предоставил? Корыто подсунул.
— Ну ты, Никита Егорович, просто зажрался в своей Москве, – развел местный зам руками. – У нас в области так-то с машинами негусто. Гаишники на “Уралах” с коляской даже зимой ездят. А некоторые на своих личных “Москвичах” в патруль выходят. А если кабинет в Главке тебе нужен, то не переживай. Переселим вас после ремонта. Там делов на месяц осталось. Ты же, надеюсь, надолго прилетел? — последний вопрос был задан с издевкой.
— Ненадолго, — Горохов перешел в наступление. — Раскроем преступления, что твои малохольные подчиненные осилить не смогли, и домой. Неделя, максимум – две.
— Ну-ну, — прищурился полкан, хитро потирая маслянистый подбородок. — Посмотрим…
Казалось, что если бы не наше присутствие, то старые соперники непременно бросились бы прямо сейчас биться об заклад на эту тему. Но при нас сдержались.
— А ты, Никита, все по Союзу мотаешься? Никак не осядешь?
— Работаю, в отличие от некоторых.
— Слышал, как в Хакасии дело размотали, — кивнул Ревягин. — Что ж, это твое… Надо же кому-то черную работу выполнять и за областями задницы подтирать.
Никита Егорович заиграл желваками на челюсти.
— Зато ты, смотрю, как был всегда карьеристом, так и остался. Начальника Главка, наверное, подсидел, что тот на пенсию засобирался? Теперь попрешь.
Полкан и Горохов еще какое-то время позыркали друг на друга враждебными взглядами, пообменивались колкостями и разошлись. Ревягин вышел из кабинета, а Горохов стал ходить взад-вперед возле окон, выкуривая уже вторую сигарету.
— Никита Егорович, — осторожно спросила Света. — Что между вами произошло? Он ваш однокурсник, как мы поняли.
— Это самый подлый человек, Светлана Валерьевна, — неожиданно выдал Горохов. — Чувствую, хлебнем мы еще от него пакостей. Не знал, что он в Волгограде. Он из своего Саратова долго не вылезал. Какого черта его сюда занесло? Гляди-ка! За начальника Главка сейчас. А был балбес балбесом, — Горохов скривился и тихо добавил. — Как, впрочем, и я в молодости.

***

Вечером я отправился на Главпочтамт, чтобы созвониться с Соней и родителями. После больничного с пневмонией пришлось их клятвенно заверить, что отзваниваться буду как минимум каждые три дня и, само собой, еще в день прилета в новый город.
В РОВД, где нас “поселили”, телефонов с выходом на межгород (не считая дежурной части) не оказалось.
Я подошел к вырезку в окошке в просторном зале переговорного пункта. Естественно, там была небольшая очередь. Очередей в СССР много. Но самые живучие (а на почте они такие и есть) доберутся и до наших дней.
Пока передвигался в веренице людей, глазел по сторонам. На стенах плакаты. На одном девочка в школьной форме и пионерском галстуке радостно размахивает запечатанными конвертами, оклеенными марками. Внизу надпись: “У меня друзья повсюду!”
На другом плакате мужик в картузе и сапогах мчится на мотоцикле с коляской. Только как у него фуражка не слетает? Вверху надпись: “Express СССР”, внизу: “Доставку нужно сделать срочно! Доверься самой лучшей почте!”
Между яркими плакатами затесалась невзрачная серая бумажка с набитым на печатной машинке текстом . Внизу подпись и печать. Я пригляделся. Это оказалась местная инструкция о действиях работников почты в случае возникновения пожара. Диспозиция инструкции гласила:

В случае возникновения пожа-
ра должностные лица обязаны:
заведующий почтой — осущест-
вляет руководство по тушению
Пожара; заместитель заведующего
по хозчасти`— оповещает сотруд-
ников о пожаре и обеспечивает
спасение имущества; уборщица —
тушит пожар.

Тихо поржав в кулак, я дождался своей очереди. Заказал переговоры дородной тете в белой блузке. Она сидела на стуле словно на троне и небрежным голосом принимала заказы. А потом этим самым голосом, минут через десять, растянуто объявила, будто делала одолжение:
— Новоульяновск — шестая кабина!
Я поспешил к шеренге будок со стеклами в деревянных дверях. Снял трубку. Первая на проводе была Соня.
— Ну, как ты там? Не болеешь? — защебетала она.
— Нет, — это все, что я успел вставить. Дальше она на радостях рассказывала о своей несчастной жизни без меня, о том, как соседка тетя Маша мужа сковородкой отходила за то, что тот ее ночью какой-то Иркой назвал, и про соседских котов, что проникли на балкон к дяде Пете, а он там на солнышко цыплят в коробке выставил. А эти гады их придушили. В общем, жизнь в Новоульяновске била ключом, только меня там не было. Время разговора вышло, и меня соединили с матерью.
— Алло, Андрюш! — сердце мое екнуло, голос был взволнованный.
— Что случилось, мам?
В трубке послышались всхлипы:
— Отец пропал…
— Как пропал? Опять?
Я сглотнул, сложно с ходу придумать, чем я смогу помочь.
Мать делилась между всхлипываниями:
— Уехал, не попрощавшись. На холодильник записку прилепил, мол, прости, не могу загибаться в этой дыре без любимой работы. Ничего рассказать не могу, чтобы вам с Андреем не навредить. Отправляюсь заниматься стоящим делом, ради которого и учился на журналиста. Люди должны знать правду. Еще раз прости. Писать не обещаю, сам не знаю, что со мной может случиться…
— Вот ведь! Па… — чуть не вырвалось “паразит”. Но в последний момент добавил еще один слог “па”. — Неймется ему. Он же на Гошу работал вроде.
— Да, да, работал, — даже через трубку я видел, как кивает мать. — Должность непыльная и зарплата хорошая. Он помогал с поставкой продуктов для ресторана. Вот только ресторан-то государственный. Скажи, Андрей, как Гоша его к рукам прибрал?
— Не о том сейчас, мама, разговор, лучше расскажи, что батя в последнее время рассказывал. Где он теперь?
— Да ничего не говорил. Наоборот, молчал. Бывало, сядет над сковородкой вечером на кухне, картошку жаренную жует. Кефиром запивает и молчит. Будто тяготило его что-то. Я подойду, обниму, спрошу, может, случилось что? Он отмахивается, мол, все нормально, мать. Только вот скучаю по будням журналиста. Не привык сидеть на одном месте. Хочется быть в гуще событий. А я ему, дура, улыбаюсь и говорю, что ничего страшного. Перебесишься и блажь эта пройдет. А это не блажь оказалась, Андрюша, а зараза! Которую выжигать надо было…
В трубке опять послышались всхлипы.
— Не плачь, мам, отец уже не маленький, не пропадет.
— Эта скотина-то не пропадет! А мне что? Опять одной куковать?
— Да вернется он… Куда денется?
— Думаешь? - с надеждой спросила мама.
— Конечно. Он как мартовский кот, погуляет и вернется домой, раны зализывать.
— И ждать следующего марта, — грустным голосом закончила фразу мать. — Лучше бы гулял, как все мужики. Ну или пил, прости господи, чтоб хоть все как у людей было. А этот не пьет и по бабам не шляется, зато в голове черти что творится. Перед соседями опять стыдно. Что я тете Клаве скажу, когда спросит, куда Григорий Яковлевич делся?
Я тихонько рассмеялся. Сюда бы Свету с её советами, а впрочем, я и сам соображу.
— Соври что-нибудь. Скажи, что заболел или уехал к родственникам погостить.
— Не буду я ей врать. Тем более, не обманешь ее. Человека насквозь видит. Фронтовичка. Не зря ее племянник в прокуратуре работает. Гордится им сильно. И фамилия у него такая же. Дубов. Ты должен знать его.
— Знаю, хороший мужик. Но про отца все-таки не распространяйся пока. Ладно? Я попробую по своим каналам пробить, куда он в этот раз намылился. С Гошей Индия еще переговорю. Может, он что знает и подскажет.
— Спасибо, Андрюш…
— Мам, ты чего? За такое спасибо не говорят. Мы же одна семья.
— Все равно спасибо… За то, что ты такой взрослый у меня стал. И самостоятельный. Не то что Григорий. Чтоб его холера взяла, — проклятье мать проговорила без злобы, а, скорее, с сожалением.
— Не беспокойся. Все нормально будет. Ну ладно, пока, целую, время заканчивается. Если денег надо будет, скажи. Нас тут премиями завалили (насчет премий я, конечно, немного слукавил, но за дело многоженца Погибова я и правда получил аж три оклада сверху).
— Да ты что? Ничего мне не надо… На свадьбу себе копи!
— Да рано еще копить.
— А Сонька, думаешь, железная? Ждать столько времени. Смотри, девчонка молодая, красивая. Уведут!
— Если уведут, значит, не годилась в жены. Другую найдем, - попробовал отшутиться я, а у самого котенок Гав на душе скребанул.
— Ну, все сынок, до свидания, люблю тебя, целую…
Я повесил трубку и задумался. В какую историю опять мог влипнуть мой отец? Что ему дома не сидится? Это все можно пережить, вот мать жалко.
Если вернется, надо будет с папашей воспитательную работу провести. Лучше бы и правда просто бухал с мужиками после работы. Мать отбирала бы у него зарплату, а вечером искала бы его по окрестным гаражам и гнала домой палкой. Все было бы как у людей…
Я громко фыркнул, но шутить даже самому с собой что-то не очень выходило.
На сердце было неспокойно. Чуйка подсказывала, что не ради приключений сорвался батя из Новоульяновска… Может, что-то я о нем еще не знаю? Одна фраза меня очень настораживала, которую написал отец в прощальной записке: “Люди должны знать правду”.
Что это значит, черт возьми?..

Глава 8

— Слушаю, Горохов! — следователь поднял трубку, это был первый звонок за всё наше пребывание в Волгограде.
Мы с удивлением подняли головы, оторвавшись от пухлых папок с материалами дел, котрые штудировали вот уже два дня.
— Секунду, я записываю адрес… — Горохов раскрыл блокнот. — Так, ясно. Скоро будем.
Следователь положил трубку и погрыз кончик авторучки:
— Собирайтесь товарищи, выезжаем на свежее мошенничество. Похоже, наша подследственность будет.
Апрель в Волгограде стоял солнечный. Не пришлось даже куртки надевать. Погрузились в красную копейку, которой любезно пожертвовал для нас Стариков, и выдвинулись на адрес.
Потерпевший проживал в панельной пятиэтажке по улице Липецкая, неподалеку от Казанского собора. Въехали в обычный советский двор с неказистой панелькой. Не похоже, чтобы здесь жили обеспеченные граждане, которых прежде выбирали наши мошенницы.
Поднялись на третий этаж по затертым до блеска ступенькам с коричневой полосой по обоим краям. Горохов позвонил в дверь. Она оказалась открытой, ее распахнул старик с аккуратной белесой бородкой. Из-за профессорских очков смотрели умные, но давно выцветшие глаза.
В квартире уже роились милиционеры. Двое в форме, один из них пишет осмотр — значит, следователь, второй слоняется без дела, скорее всего, участковый. Плюс еще один в штатском — сотрудник уголовного розыска, очевидно.
Мы ввалились гурьбой. Нас уже ждали. Следак соскочил с табурета, промямлил что-то, мы так и не расслышали его фамилию, да и не важно. Участковый вытянулся в струнку, а опер притворился гражданским. Но, судя по блокноту в его руке и по гладко бритому лицу, всё-таки это сотрудник милиции.
— Что у вас тут? — Горохов по-хозяйски шагал по квартире и осматривался.
— Мы уже заканчиваем, — ответил немолодой следак в звании старлея, — я так понимаю, дело потом вам передадут?
— Скорее всего, — кивнул Горохов. — А пока первичные мероприятия проводите по полной. А вы что встали? — Никита Егорович заметил, как участковый переминался с ноги на ногу. — Свидетелей возможных установили? Описания внешности подозреваемой составили? Обход поквартирный сделали?
— Так точно, но свидетелей нет, — тот растерялся от такого напора и стал рыться в папке, будто хотел привести нам доказательства своей работы.
— Тогда делайте подворовой обход, — распорядился Горохов. — Нечего в квартире торчать. Описание внешности есть? Вот и спрашивайте граждан, не видели ли похожую.
— Сделаем, — кивнул участковый и поспешил смыться. Понял, что лучше не находиться с Гороховым в одном помещении. Не привык, чтобы его так врасплох заставали. Всегда, видно, спокойно и вальяжно на выездах себя чувствовал. Время сейчас такое. Самостоятельное…
Это потом на места происшествия будут набегать многочисленные толпы проверяющих, ответственных от служб, от руководства и прочие бездельники, что приставлены контролировать работу по дежурным суткам.
На самом деле такой контроль только нам мешал. Зачастую эти самые проверяющие, назначенные в суточную должность по рангу, а не по опыту, ничего не смыслили в оперативно-розыскной деятельности и, конечно же, в методах поиска следовой информации по линии криминалистики. Топтали следы, стояли над душой сотрудников, а потом писали красивые справки-отчеты о принятых организационных мерах по раскрытию того или иного преступления, чтобы на сдаче дежурства умаслить начальника Главка (ну, или министра, если это область) своими суточными подвигами.
Начальник внимательно выслушивал доклад и обязательно вставлял свои три копейки. Он же ведь еще умнее, чем какой-то проверяющий. А значит, надо во всеуслышание громогласно заявить, что все вокруг Моисеевы, а один он д’Артаньян. В итоге влезет с чем-нибудь по каждому происшествию, что в сводке суточной мелькнуло, и вот уже чувство собственной значимости у генерала взлетело до небес, а утренняя сдача дежурства превратилась в хомячковый бег в колесе (нет начала и конца, нет цели и результата) и растянулась до самого обеда.
В итоге, обсасывание постфактума и малозначимой информацию, журение (с матами, конечно, зачастую) проштрафившихся и прочие рассуждения о высоких материях правоохранения ничуть не помогали работе, а совсем наоборот. Отбивало охоту у простых рабочих лошадок тянуть и без того тяжелую ментовскую лямку. Им еще, не спавшим сутки, нужно успеть сегодня пожрать и покемарить, а время уже обед. А вечером дети и жена, тоже внимание уделить нужно, а назавтра на работу с утра. А скоро снова новое дежурство, а потом сдача на полдня, где тебя опять припишут в отряд Моисеева, и отдачи от работы не то что нет никакой, а даже наоборот — дни до вожделенной пенсии уже идут на счет.
Зато генерал доволен, ведь он пашет не покладая рук: совещания устроил по два раза на дню, а одно в субботу даже. И невдомек ему, что работа МВД превращается в фарс. Бесконечные дураковки (планерки, совещания, заседания коллегий, внеплановые занятия и прочие жизненно важные мероприятия) отнимают у сотрудников девяносто процентов времени и сил, а на реальную работу и раскрытие преступлений ресурсов уже не остается.
Зато генерал в шоколаде. И в Москве на хорошем счету, и вот уже его как перспективного и умелого руководителя ставят в кадровый резерв на руководящую должность в регион, да побольше и статуснее. А потом туда благополучно переводят, где он таким же макаром выслуживается еще до одной звездочки генеральского формата. И уже посматривает в сторону Москвы. Но для этого еще надо туже гайки закрутить. Ведь он мушкетер же, а не учитель танцев. И начинается отток сотрудников: кто на пенсию бежит, кто переводится в другой регион, кто просто увольняется на гражданку. Но генералу на людей пофиг. Они расходный материал в его карьерной лесенке. Ступеньки, так сказать.
Повезет тому региону, в который попал начальником генерал в возрасте. Который уже понимает, что пурхаться смысла нет, никому он не нужен, и что до пенсии досиживать он будет здесь и внуков растить тоже здесь. Такой уже не лезет куда не надо и не мешает работать. А если и мешает, то не слишком, потом пооботрется немного, не видно его и не слышно…
Вот такая хрень в МВД образовалась повсеместно после перехода из милиции в полицию. Назвали ее красиво — ротация кадров руководителей высшего звена. Один умный человек решил, что глав МВД регионов нужно менять не реже, чем каждые пять лет. Якобы, чтобы не засиживались генералы и не обрастали коррупционными связями, кланы не плодили. Однако умный человек оказался совсем не умным. Не учел, что это же Россия-матушка, мать наша. От перемены мест слагаемых сумма коррупции не меняется. В России она, родимая, вне регионов и вне границ.
И что произошло в итоге? Новоиспеченный руководитель из Суходрищенской области, приезжая в край побольше, начинает долбить личный состав до упора, ради сиюминутного поднятия результатов (ему же еще волость побольше обещали, надо же показать себя). Обвешивает выговорами простых работяг, вносит разлад в сформированные рабочие коллективы. Но и это еще не все. С особенным рвением он клюет начальников служб, а после их внезапного ухода на пенсию перетаскивает на их места целую банду непрофессионалов и бездельников из родного Суходрищенска, что преданы ему беззаветно и лизали, не покладая рук (языков, то есть) его чувствительные места.
После такого расклада реальная работа становится всем до лампочки. Упор делается на цифры и на формальные моменты.
А люди, что люди. На людей начхать. Пусть уходят, молодежь придет. Вот только поколение-смарт обучать будет некому. Да и не хочет оно обучаться, как, впрочем, и работать тоже.
В итоге регион в заднице. Профессионалы увольняются пачками, наступает кадровый голод, а цифры, выжатые репрессиями и мухлежом статистики, вроде как даже больше стали. И карьера генеральская прет. Тут главное еще в СМИ пиариться не забывать систематически. Как говорится, хотели как лучше, а получилось как в МВД.
Ну а на улице Липецкой через час опергруппа уже закончила осмотр и покинула квартиру.
— Может, чаю? — предложил потерпевший, голос его прозвучал как-то бодренько, не как у жертвы.
И поставлен, как у конферансье.
— Не откажусь, — кивнул Горохов и уселся на диван перед журнальным столиком. Комната заставлена шкафами с книгами. Но не классикой для антуража, а настоящими научными томами. Судя по корешкам, некоторые даже на английском языке. Потерпевший наш был профессором. Заведующим кафедрой Волгоградского пединститута. Историк с именем известным оказался. Так вот откуда у него голос поставлен и самообладание. Лектор бывалый.
— А вам, молодые люди? — профессор обвел нас вопросительным взглядом. — Налить чайку? С лимоном.
Мы вежливо отказались, но Синицын Лев Аркадьевич все равно выставил чайных пар гжельского фарфора по количеству гостей. А затем принес такой же расписной в синеву заварник и сверкающий мельхиором чайник с кипятком.
— Рассказывайте, Лев Аркадьевич, — Горохов уже грыз пряник. — Теперь все заново.
— Так я же все рассказал товарищам из милиции. Я думал, вы с ними…
— С ними – и не с ними. Вашим делом, скорее всего, именно мы заниматься будем. А это дежурная группа была, из РОВД по Ворошиловскому району.
— А вы, извиняюсь, тогда кто будете? — Синицын насторожился и даже очки снял, будто подумал, что его будут бить.
— Мы из Москвы прибыли.
— Из Москвы? Ради меня?
Горохов уклончиво кивнул.
— Несколько преступлений подобных было и до вашего случая. Вот и расскажите теперь нам.
— Да что рассказывать, я репетиторством подрабатываю, беру желающих историю подтянуть, — профессор вдруг осекся. — Ой, я лишнего сейчас наговорю…
— Ваша, не совсем законная, педагогическая деятельность нас не интересует, — успокоил Горохов. — Мы специалисты узкой направленности, так сказать. Рассказывайте без утайки.
— Просто я коллегам вашим в форме не все рассказал. Когда форму вижу, так язык не поворачивается всю правду выложить. Сами понимаете, как власти у нас к репетиторам относятся. Как к алчным барыгам, что хотят нажиться на невежестве народа. Советское образование в принципе отрицает необходимость таких услуг, оно же лучшее и самодостаточное. Только люди все разные… Что один за пять минут усвоит, другому час нужен. Ну так вот, готовил я одну абитуриентку. На заочное она хотела поступать. Уже взрослая для студентки слишком. За двадцать пять ей точно есть. Занимались у меня дома… По вечерам. А потом супруга моя на конференцию улетела. Она директор хлебозавода. Постоянно куда-то мотается. И эта самая Женя вдруг стала на меня по-другому смотреть. То поближе подсядет, склонившись над книгой, то коснется меня невзначай. В общем, я подумал, что она проявляет знаки внимания.
Говорил все это Синицын спокойно и уверенно, будто раскрывал очередную тему занятия. А мы грешным делом сдерживал улыбки.
— Как вы могли такое подумать? — фыркнул Горохов. — Вам, извиняюсь, сколько годков стукнуло?
— Шестьдесят пять, — гордо заявил профессор.
— Вот видите, — торжествовал Горохов. — В вашем-то возрасте…
— А не скажите, дорогой товарищ, — в глазах профессора, наконец, блеснул огонек. — Я женат в третий раз. И каждый раз женюсь на своей студентке. Первая была младше меня на семь лет, вторая на тринадцать, а нынешняя на двадцать два.
Горохов аж присвистнул, а я не удивился. Романы преподов и студенток всегда были. В СССР – пореже, конечно, но были. Ведь разобрать такое поведение могли на заседании парткома и втыку дать, вплоть до увольнения. Но если все заканчивалось честным браком, то дальше косых взглядов дело не доходило.
— Так вот, я не знал куда деваться от ее внимания, — профессор прикинулся овечкой, которая не хочет в четвертый раз жениться. — Но в один из вечеров между нами случилась близость. Я уже было стал подумывать об очередном разводе, а Женя… Хотя, конечно, скорее всего, ее зовут не так, это я теперь понимаю… Она становилась с каждой встречей все ближе. И горячей…
— И сколько же времени не было вашей жены? — Горохов осуждающе прищурился.
— Пять дней, она и сейчас еще не вернулась. Но, надеюсь, все сказанное останется между нами. Так ведь? Есть же у вас тайна следствия или что-то в этом роде?
— Конечно, продолжайте.
— И вот сегодня Женя вдруг заявила, что передумала поступать в институт, так как вынуждена уехать из Волгограда к родителям в деревню. Мол, ее зарплаты воспитателя детского сада за жилье в аренде оплачивать не хватает. Сказала, что квартира сорок рублей в месяц обходится. Я посоветовал ей студенческое общежитие, мол, могу похлопотать в своем пединституте, но она обиделась, фыркнула и собралась уходить. Сказала, что не может с тараканами, студентами и прочей живностью бок о бок проживать. Я, дурак, и повелся. Дал ей восемьдесят рублей из сбережений, чтобы за два месяца заплатить.
— Погодите? — Горохов отставил чашку с чаем. — Так вас на восемьдесят рублей всего обманули?
Я тоже подумал, что формат не наших мошенниц. По мелочи они не размениваются. Тем более, игра вдолгую была — со свиданиями и всеми вытекающими интимными продолжениями.
Но профессор, кажется, даже немного обиделся.
— Нет, что вы? Да разве бы я вас стал беспокоить из-за такой мелочи?
— А восемьдесят рублей для вас – это мелочь? — вмешался я.
— Не то что бы совсем мелочь, но Галина у меня хорошо получает, как руководитель. И у меня приработок репетиторством, как две зарплаты выходит. Вот и копили мы на машину. Уже почти пять тысяч набралось. Деньги хранили в ванной, в вентиляционной шахте. Там решетка снимается, пойдемте, покажу, как чай допьете. Так вот, сходил за деньгами, а воровка эта смекнула, где они хранятся. За восемьдесят рублей меня отблагодарила по полной, что я потом на кровати отлеживался и в себя приходил. А она в ванну юркнула.
Мы тем временем уже прошли по коридору, к санузлу. За чаем, конечно, никто рассиживаться не стал – не для того пришли.
— А потом эта Женя вышла и вдруг засобиралась быстро. Сказала, что завтра позвонит, и скоренько смылась. И тут я понял, что сумочка у нее, когда заходила, тощенькая была, а ушла она с раздутой, – вздохнул профессор. – Я бегом в ванну, отодвинул решетку, сунул руку, а там пусто. Вот, сами посмотрите, ничего здесь нет, — профессор, стоя на чугунной ванне, шарил рукой в дыре вытяжки. — Галина меня убьет!
— А где она живет, вы, конечно же, не знаете? — спросил я.
— Нет, — беспомощно пожал плечами светило науки.
— И фамилию свою не называла? И в какой деревне родители, тоже не говорила?
— Да как-то не до разговоров нам было… Все так завертелось неожиданно, — в мечтательных глазах престарелого ловеласа появился масляный блеск.
Вернулись в комнату, и спросил уже Катков:
— К чему прикасалась мошенница? Где могли остаться ее пальчики?
— Даже не знаю, — Синицын растерянно покрутил головой. — Постойте, бокал из-под вина подойдет?
— Конечно, — кивнул Катков, доставая небольшую сумочку, приспособленную для изъятия следов. Внутри тканевого саквояжика с отсеками оказались алюминиевые баночки с дактилоскопическими порошками и кисточки для них. Естественно, пушистая колонковая и магнитная, больше похожая на невзрачный толстый фломастер.
Профессор приволок из кухни желтенький бокал, благоговейно держа его за длинную ножку. Алексей с важным видом взял его кончиками пальцев за донышко, повертел на просвет, поставил на журнальный столик и достал из сумки баночку с надписью “Сапфир”. Взял магнитную кисть (палочка в подпружиненном кожухе) и макнул кончик в открытую емкость. Мелкодисперсный порошок вмиг встал на конце кисти округлым ежиком. Частицы образовали топорщащуюся полусферу буро-черного цвета.
Катков провел краешком сферы по бокалу. Порошок стал налипать на стенки в местах скопления жировых следов, проявляя на наших глазах папиллярный рисунок.
— Чудо какое! — профессор раскрыл рот. — И теперь вот по этим завитушкам можно человека установить? Не бывает одинаковых узоров на пальцах?
— Не бывает, — уверенно заявил Катков. — Даже у близнецов разные…
Криминалист осмотрел следы, выбрал наиболее четкие, вырезал фрагменты светлой дактилопленки, отклеил от них защитный слой и приложил липким желатиновым слоем к следам. Плотно прижал, пригладил и отлепил. Следы с бокала чудесным образом перешли на дактилопленку.
— Первый раз вижу, как криминалисты работают, — восхитился Синицын.
— А что, разве группа, что осмотр делала, не снимала следы рук? - поинтересовался я.
— Так я им этот бокал не давал. Он в раковине стоял, забыл про него совсем, а они и не спрашивали. А ваш эксперт, — профессор кивнул на Каткова, — молодец. Сразу вопрос правильный задал…
Алексей от таких слов даже немного надулся, продолжая старательно упаковывать вещдок в бумажный конверт.
— Да печать-то не лепи, — осадил его Горохов. — Мы же неофициально следы изъяли.
— Если след годный, то можно дополнительный осмотр запланировать, когда материалы дела у нас будут. И впишем потом его тем числом в протокол. Делов-то…
Мы все с удивлением переглянулись, а Алешка-то не так прост, как кажется.
— Молодец, — Горохов одобрительно вскинул на него бровь. — Соображаешь.
— У меня просьба, товарищи… — Синицын просяще на нас посмотрел. — Супруге моей, пожалуйста, ничего такого не рассказывайте… Ей скажу, деньги украли, а кто – не знаю. Пришел домой, дверь открыта.
— А почему мы должны скрывать обстоятельства преступления от вашей супруги? — язвительно спросила Света. — Я так понимаю, это и ее сбережения были?
— Ну ошибся я раз в жизни, — взмолился профессор. — С кем не бывает? Оступился на старости лет.
— Понимаю, — ухмыльнулся Горохов. — Седина в бороду, бес в мошонку…
— Нет, что вы? — замах руками Синицын. — У меня такое в первый раз! Влюбился, как мальчишка!
— Сомневаюсь, — тут уже вступила в разговор Света. — Одна только борода чего стоит.
В комнате воцарилось зловещее молчание. Света же продолжила:
— Судя по вашей аккуратной бородке с витиеватыми контурами, своему внешнему виду вы уделяете очень много времени. Даже сейчас вы при параде — выглаженная рубашка и галстук. Одеколоном надушены. Стены комнаты завешаны вашими грамотами, какими-то наградами, вымпелами, вон их сколько. Вы любите себя. На настенных фотографиях, сделанных, вероятно на каких-то раскопках, вы всегда в центре и в окружении молоденьких девушек. Кто это? Аспирантки, студентки. Вон на том фото девушка даже тянется к вам, будто хочет взять вас за руку, – наша психолог помолчала секунду и затем пригвоздила Синицына последним выводом: – Она была вашей прошлой любовницей?
— Как вы узнали? — растерянно пробормотал профессор. — Вы вообще кто?
Синицын таращился на Свету, будто увидел привидение.
— Светлана Валерьевна тоже сотрудник милиции, — поспешил успокоить его Горохов. — Просто методы работы у нее немного отличаются от традиционных. Так что прошу больше от нас ничего не скрывать…
— Я это уже понял, — удрученно вздохнул Лев Аркадьевич. — Но вы же мне поможете? Раз у вас методы такие…

Глава 9

Горохов распахнул окно кабинета и закурил, утренняя планерка только началась. Он, держа в одной руке кружку с кофе, в другой сигарету, задумчиво спросил:
— Что думаете, товарищи? Есть мысли по дальнейшим мероприятиям?
Первым взял слово Катков. Он уже ерзал на стуле, очень не терпелось высказаться:
— Никита Егорович, разрешите? Пальчики, что я изъял вчера с бокала, пригодные для идентификации оказались. Признаков там частных достаточно. Узоры четкие. Судя по размерам следов и четкости папиллярных линий, похоже на женские. Я сравнил их с имеющимися следами по другим делам.
Катков сделал интригующую паузу.
— Ну и? — Горохов обернулся. — Не томи уже, Алексей.
— Они совпали с пальцами, изъятыми по нашим мошенничествам. Не по всем, конечно, по двум, где изъятие было, — торжественно выдал Катков.
— То есть, мы имеем дело не с группой женщин, а всего с одной мошенницей? Исполнитель был один?
— Получается, что так…
— Замечательно, — довольно закряхтел следователь. — Уже что-то.
На самом деле такая деталь, конечно, многое меняла.
— Никита Егорович, — в разговор вступила Света. — Я тоже хотела высказаться по этому поводу. Честно сказать, меня такое открытие даже не удивляет.
Алексей хотел было возмутиться, но Светлана уверенно продолжила:
— Везде прослеживается почерк одного человека. То, как она себя ведет. Я тут набросала даже ее психологический портрет коротенько… Возможно, он не совсем соответствует действительности, информации не так много, но все же может нам пригодиться.
— Ну-ка, ну-ка, — потирал руки Горохов. — Интересно…
— Подозреваемая — молодая женщина до тридцати лет, но уже достаточно повидавшая. Ради наживы сближается с клиентами вплоть даже до интимной близости. Значит, сексуальные контакты для нее барьером не являются при достижении цели. Скорее всего, она выросла в неблагополучной семье, где имела место половая распущенность. Возможно, мать занималась проституцией. Учитывая то, что подозреваемая способна перевоплотиться практически в любого человека, начиная от абитуриентки и заканчивая заведующей столовой, она имеет богатый жизненный опыт и высокий интеллект. А также владеет актерским мастерством и навыками изменения внешности. Скорее всего, использует парики. Возможно, выпускница театрального училища. Она всегда знает, что у жертвы имеются сбережения, значит, тщательно готовится к преступлению. Либо ей помогает наводчик — не исключено, что есть сообщники или сообщница. Но если она проворачивает это все в одиночку, то ее умственные способности и хватка находятся на высочайшем уровне.
— Блестяще, Светлана Валерьевна! — Горохов чуть не зааплодировал, но сдержался. — Только с ваших слов получается, что проще Фантомаса изловить, чем такого продвинутую и проницательную преступницу…
Мы с Катковым неожиданно хором вздохнули. Картинка действительно вырисовывалась непростая, но ведь, если вдуматься, Светины выводы действительно были небезосновательны. Теперь, когда я всё это услышал, хотелось сказать – да, я всё это и так знал.
— Она человек, – успокоила она наше отчаяние. – У каждого человека есть слабости. Если мы найдем ее слабость, мы найдем и ее…
Зазвонил телефон. Следователь взял трубку:
— Слушаю, Горохов. Узнал – и что? — голос Горохова стал недовольным. — Не понял… Куда? Знаешь что, Евгений Сергеевич, иди туда сам! А я в твой кабинет заселюсь. Согласен? И я не согласен переезжать. Значит, так, Женя… Никуда я отсюда не поеду. Между прочим, документация в сейфе служебная, ключи только у меня. Если в кабинете в наше отсутствие появятся посторонние, и плевать, что они маляры, отвечать будешь за нарушение режима секретности. Ты меня понял? Кабинет теперь мой!
Трубка жалобно звякнула, ударившись о корпус аппарата.
— Вот, сукин сын! — Горохов встал и вытащил снова сигарету. — Ревягин затеял ремонт в нашем РОВД. Двадцать лет ничего не делалось, а тут вдруг срочно понадобилось его провести. Ни раньше ни позже.
Горохова так всё это задело, что он даже позабыл галантно извиниться перед дамой, как делал всегда.
— Это он специально, — закивал Алексей. В кои-то веки я был с ним согласен.
— Ясен пень! — пыхал клубами дыма следователь. — Предложил нам переехать в задницу города, на окраину. В какой-то участковый опорный пункт, не удивлюсь, если там вообще ничего нет, кроме навеса из соломы. А стены только на словах и по документам… Если уж тут всё так! Будем держать оборону, товарищи. Это наш кабинет. Никого сюда не впускать. Увидите штукатуров и прочих врагов, гоните взашей. Режим повышенной бдительности.
— Может, замок сменить? — предложил Катков. — Я умею…
— Это лишнее, — отмахнулся Горохов. — Не замками мы должны сдерживать недругов, а авторитетом своим. Запомни, Алеша, жизнь нужно прожить так, чтобы даже после смерти враги боялись твоего памятника.
— Ну, моего точно никто бояться не будет, — вздохнул криминалист. — Я и на фотографии-то смешным получаюсь.
Телефон снова задребезжал.
— Да! — Горохов недовольно сдернул трубку. — Кто? — уже более сдержанно спросил он. — Здесь он… Сейчас дам трубку.
Следователь с удивлением повернулся ко мне:
— Это тебя, Андрей, не понял кто. Но кто-то из Индии, что ли…
Я взял трубку и, прикрыв динамик рукой, обвел присутствующих взглядом:
— Вы позволите наедине переговорить?
— Конечно, — Горохов направился к выходу, недоуменно пожимая плечами. — Но не думал, что у тебя секреты …
— Это по личному, Никита Егорович.
— Все, уходим, — прощебетала Света и потянула к выходу Каткова, что никак не хотел вставать с насиженного стула.
Горохов пробурчал уже в дверях что-то про то, что устроили тут балаган не только враги, но и…
— Алло, — сказал я трубке, оставшись, наконец, один в кабинете.
— Привет, Курсант, — ответила та голосом Гоши Индия. — Как жизнь молодая? Сто лет тебя не видел, совсем ты Новоульяновск забыл. Ко мне тут твой друг Погодин заскакивал, телефончик твой дал, просил с тобой связаться. Случилось чего?
— Привет, Гоша, рад слышать. Думаю, ты уже догадался, по какому поводу я тебя искал.
— Если ты про отца спросить, то я сам удивлен. Мутная история какая-то… Работенка у него непыльная была у меня в ресторане. Деньгами я не обижал. И вдруг раз - и исчез. Говорят, из города даже смылся.
Нет, мне врать Гоша бы не стал. Человек, который подозревал меня в убийстве дочери, и с которым мы вместе искали настоящего маньяка, абсолютно точно был сейчас честен.
— Согласен, странно все это… Он тебе ничего не должен? — в мой голос закралась тревога.
— Да нет, даже наоборот. Я ему ползарплаты как бы выплатить еще обязан… И скажу сразу, чтобы ты не сомневался, терок у нас с твоим батей не было. Старое забыли. Даже выпили пару раз вместе в ”Октябре”. Прошлое повспоминали.
Да, у них с отцом была своя история.
— Он больше ничего не рассказывал? – продолжал я тем временем расспрашивать. – Куда собирается, чего хочет…
— Даже близко такого не говорил. Все тобой хвалился, дескать, первый курс заканчиваешь, а уже тебя откомандировали на какую-то спецпрактику в Москву, как самого способного курсанта. Ну, в тебе-то я не сомневался. Далеко пойдешь. Кстати, ко мне пойти не надумал? Нет, ты доучивайся, конечно, спокойно, а потом, как решишь, жду… Милости просим. Есть у меня мыслишки, как деньги заработать. Да ты не подумай, все легально. Почти… Но это уже не телефонный разговор.
Таким предложением новоульяновский криминальный авторитет только подтверждал, что считает меня другом, да чуть ли не родным.
— Спасибо, Гоша, но деньги — это не мое.
— Знал, что так скажешь, — чувствовалось даже по голосу, что катала улыбался. — Но попробовать стоило. А с отцом что делать собираешься? Искать будешь? Могу по своим связям пошерстить.
— Бегать за ним не собираюсь, — буркнул я, затаив всё-таки обиду на пращура из-за оставленной в очередной раз матери. — Не маленький уже. Но знать надо, во что он вляпался. Может, помощь нужна. Если что узнаешь, будь другом, маякни мне.
Я уже собирался прощаться и звать обратно своих прекраснодушных коллег, когда Гоша добавил:
— Постой! Вспомнил. Однажды он что-то пробубнил про излучение, когда мы с ним мировую выпивали. Я значения не придал. Думал, опять какие-то басни журналистские травить будет. Сам знаешь, какой у тебя батя. Григорий Иванович всегда на язык востер был. Но в этот раз будто осекся. И больше про излучение не вспоминал. А я переспрашивать не стал.
— Какое еще излучение? — озадаченно проговорил я.
Что это еще за физика или шизотерика?
— Ума не приложу, смертельное, говорил, вроде… Но если смертельное, то получается, что-то с ядерной хренью оно связано, я так понимаю. Узнаю Григория Петрова. Не может жопу в тихой заводи прижать и жить себе спокойно. Обязательно надо приключений искать на жопу эту самую. Но сам понимаешь, все, что с этой темой радиоактивной связано у нас в стране – за семью печатями, и правды не добьешься... Вот теперь сам беспокоюсь, как бы не вляпался он куда. Где и я не помогу.
— Спасибо тебе, Гоша… Вот и я переживаю. Ты уж пробей по своим каналам. Может, еще что вспомнишь. Я пока на этом телефоне…
— Добро, бывай, Курсант. Кстати, слышал про Зинченко-старшего?
Я удивился, как спокойно Гоша произнёс это имя.
— Нет, а что?
— Расстреляли гада.
— Туда ему и дорога, только на нем же один труп был? За такое, вроде, не расстреливают.
— Умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах суд усмотрел. Потому как делишки сыночка прикрывал. А это — вышка. Так что Зина полностью отомщена, — голос из трубки дрогнул. — Спасибо тебе еще раз, Курсант... Бывай…
— Пока, — я положил трубку, когда из нее уже раздавались гудки.
Куда пропал мой отец? На душе скребли кошки. Не просто так они скребут — закапывают то, что нагадили…
Слова Гоши про излучение совсем меня озадачили. Что такого батя мог узнать? В СССР не было ядерных катастроф. Их замалчивали. Не смогли замолчать только Чернобыль, и то из-за масштабов последствий. Но до сих широким массам ничего не известно, например, про Кыштымскую катастрофу, она же авария на химкомбинате «Маяк», что случилась в конце пятидесятых в закрытом посёлке Челябинск-40, который даже не отмечен ни на одной карте.
Там на секретном военном заводе ядерные заряды для атомных бомб собирали. Ядерные отходы хранили здесь же. Одна из емкостей с отходами однажды не выдержала и взлетела на воздух. Перегрелась, вроде, из-за неполадок в системе охлаждения, одарив местность 20 миллионами кюри радиоактивных веществ. Радиоактивное облако прошло над Челябинской, Свердловской и Тюменской областями, образовав так называемый Восточно-Уральский след, который и ныне живет да здравствует и медленно убивает людей, ведь период полураспада изотопов — треть столетия, а их милую привычку накапливаться в костях и влиять на костный мозг никто не отменял.
Конечно, по-тихому были эвакуированы десятки деревенек, а все произошедшее контора немедленно засекретила. А светящееся радиоактивное облако выдало за северное сияние. Северное сияние, мать его, на Урале. Нет, оно там бывает раз в триста лет, но не в таких масштабах. Специально для подтверждения такой утки газета “Челябинский рабочий” в то время выдала эпическую заметку об уникальном явлении, прекрасном полярном сиянии, что чудесным образом пришло в их края. Только большинства населенных пунктов, над которым просияло чудо — давно уже нет. Жители были переселены, а животные убиты. Этот случай я хорошо помнил еще из прошлой жизни. Мне его рассказывал сослуживец, который в шестидесятых был маленьким мальчиком и любовался на это самое сияние. Дожил он до сорока, а потом сгорел как свеча. Лейкемия догнала его спустя почти тридцать лет.
И это не единственный случай радиационных катастроф, что десятками лет замалчивались в СССР. Что там нарыл мой неугомонный папаша? Конечно, сказать людям правду — мероприятие благородное, но опасное, когда дело касается гостайны…

***

На следующий день к нам в кабинет несмело постучали
— Открыто! - гаркнул Горохов.
Дверь скрипнула, и внутрь протиснулся Стариков. Вид у начальника РОВД был такой, будто он с похорон вернулся.
— Здрасьте, товарищи, — пробормотал он, но дальше порога не стал входить.
Мы поздоровались, а Горохов, уже чуя подвох с его стороны, лишь хмуро кивнул.
— Тут такое дело… — Степан Федорович, несмотря на солидный возраст и майорские погоны, мялся, как двоечник у доски. — Машину вашу “ВАЗ-2101” Главк запросил. Из автохозяйства ведомственного бумага пришла. Вот…
— Что за бумага?
— Списать ее хотят по пробегу и по износу.
— Что?! — Горохов вскочил.
Я подумал, что он сейчас швырнет в Старикова стул. Майор, очевидно, тоже так подумал и втянул голову в плечи:
— Ну, а я что могу сделать, Никита Егорович? Мне что начальство сказало, я то и делаю… Но я вас без машины не оставлю… Я вам УАЗ отдам. Он даже лучше.
— А на происшествия суточные на чем группа добираться будет? — скривился Горохов. — На палочке верхом?
— Да нам не привыкать, — замахал руками Стариков. — Как-нибудь справимся. У некоторых личный транспорт имеется. Опять же, мотоциклы есть, тепло уже.
— А взамен списанной разве новый транспорт не предполагается?
— Обещали “Волгу” дать. Но только она на распределении еще в Москве застряла.
— Мда-а… — Горохов поскреб макушку. — Чувствую, до вас она только после Олимпиады придет. Сейчас в Москве каждая машина на счету.
— Ну, так я же и говорю, берите “бобик”.
— Так не пойдет… — Горохов задумался. — В общем, так, Степан Федорович, машина у тебя на балансе числится?
— Ну, да…
— Вот и списывай ее сам. А в Главк бумажки предоставь соответствующие, что, дескать, нет такой больше рухляди у меня на балансе. А мы ей пользоваться будем по-тихому. Списанной. Под мою ответственность, так сказать…
Мы помолчали, и где-то через минуту Стариков ответил:
— Ну попробовать можно, только если что, я вам списанный автомобиль не давал. Мне его все равно потом в течение месяца надо в автохозяйство сдать.
— Месяц длинный. Мы раньше управимся. Вот и договорились.
Горохов проговорил всё это слитно, не дав местному и слова вставить в опровержение. Стариков обреченно кивнул и вышел из кабинета.
— Что у вас такого произошло с этим Ревягиным? — спросила Света.
— Ничего такого, — отмахнулся Горохов.
— Судя по его козням, это самое ничего очень даже чего, — вмешался Катков. — Уж расскажите нам, Никита Егорович…
— Ай, ладно… — Горохов вытащил очередную сигарету и уселся поудобнее на скрипучем стуле. — Свинью он мне подложил в свое время. Причем дохлую.
— Как – дохлую? — удивился я.
— Расскажу вам. Но только чтобы ни слова никому. Ясно?
Мы дружно закивали в ожидании интереснейшего рассказа.
— Учились мы с Женькой на одном курсе на юрфаке, — начал Горохов.

Глава 10

— Дело было в начале шестидесятых, — издалека начал свой рассказ Горохов. — Времена нашей дурной и наивной молодости. Многие колхозы необъятной страны держались на бесплатной студенческой помощи. На картошку из института отправляли всех, кроме полуобморочных пятикурсников, которые разрывались между дипломной работой, занятиями и подготовкой к госам, это мы уже знали сразу, чуть ли не с поступления. Еще марксизм-ленинизм к обязательной сдаче - тот еще подарочек.
Остальных “бездельников” с первого по четвертый курсы дружно сгоняли на борьбу с урожаем. Битва с клубнями и корнеплодами велась до победного конца и длилась дней тридцать-сорок, вот и представьте себе. Условия тогда, конечно, были не чета нынешним. Страна еще недавно от войны оправилась, не до жиру. Селили нас в условиях, близким к военной разрухе, да никто и не удивлялся. Тогда со студентами сильно не нянькались. Закончил школу – взрослый индивид, да оно и верно, – развел Никита Егорович руками. – Нас в сентябре шестьдесят второго в барак какой-то запихали, отправив на сбор винограда. Дощатые нары, вместо пола – земля. Одеяла, правда, ватные выдали. Страшные и потасканные, как, пардон, портовые путаны. Из дыр кумачовой грязно-синей ткани торчали клочья серой ваты. О простынях и вообще речи не было. Удобства, естественно, на улице. Кособокий скворечник, сбитый наспех из горбыля с приступком внутри и дыркой посередине. Но работали мы дружно, не унывали. А кашеварить пришлось нашим девчонкам. А что девчонки – как и мы, сами еще дети. Взрослые дети.
Мы слушали внимательно. Мы были моложе Никиты Егоровича и этого не застали (по крайней мере, в сознательном возрасте уж точно), но дело было даже и не в том. Не так часто наш инициативный начальник чем-то вот так душевно делился. Момент был на вес золота.
Горохов продолжал, рассказывая в подробностях, будто всё это происходило с ним буквально вчера:
— Оказалось, что со всего нашего первого курса из них готовить почти никто не умел, а с продуктами и так негусто. На вес золота почти. А они кашу манную умудрились сварить такую, что ложка в ней моментально цементировалась, и выдернуть ее из миски было почти невозможно… Борщ оказался пожиже. Но цвета не красного, а чуть розового, мясом от него не пахло, но можно было выловить в бульоне, если постараться, несколько капустных листиков. В общем, сели на диету даже те, кто и слова этого никогда не знал. За неделю сбросили на целый размер по одежде. Приходилась хомячить немытый колхозный виноград с делянки. Особым деликатесом считался хлеб, посыпанный солью. Никаких посылок и передачек из дома и в помине не было. Потому как увезли нас в тьму тараканью, и до ближайшего города надо было два часа по разбитой грунтовке на лупоглазом ГАЗ-51 трястись, кузов которого был нам вместо автобуса. Дабы немного разнообразить свой рацион приходилось хорьковать арбузы с колхозной бахчи. Бахчу как раз нашел Женька, и после делали мы на нее регулярные ночные вылазки. Весь наш курс за это был благодарен Ревягину.
Горохов вздохнул, заново переживая то, как, видно, быстро и бесповоротно всё потом изменилось.
— Продуктовых магазинов в колхозной деревеньке, представьте себе, не было. Зато мы нашли деревенскую Мекку, куда протоптана народная тропа за первоклассным домашним вином. Назвали мы эту точку “Хижиной дяди Тома”, потому как хозяина звали Тома. Чернявый молдаванин с глазами-маслинами. Естественно, ни бидонов, ни каких других посудин для закупки напитка у нас не было – с собой такое не повезешь. И вино мы закупали колхозными ведрами. Оплачивали ведерко, притаскивали его в лагерь. Садились в кружок и черпали алюминиевыми кружками. Вместо закуски черный хлеб с солью. Ужин получался не слишком сытный, но веселый и, кхм, горячительный. Иногда посыпали хлеб – чем вы думаете? – папиросным пеплом.
Мы дружно, как-то по-детски рассмеялись, переглянувшись.
— Да, получался неплохой деликатес колхозного пошиба. Приготовить его очень просто – как это говорится, проще пареной репы. Закуриваешь сигарету, и пепел каждый раз стряхиваешь на хлеб. Когда сигарета закончилась, солишь это дело и хорошенько втираешь пальцем, а затем вкушаешь венец пролетарства. На вкус как яичница получается. Не пробовали? И слава богу, – махнул рукой на наши веселые лица с поджатыми губами – от того, что мы пытались представить себе такое вот изысканное блюдо. – Так что мы не унывали. Пили вино с такими бутербродами, травили анекдоты. Политические – шепотом, естественно, с оглядкой в темноту. А потом песни пели. Хором, часто про мороз, про Стеньку Разина и прочие огни Саратова, что светят на женатого. Все деревенские собаки нам вторили. Но подвывали как-то тоскливо, будто узники, ясное дело, на привязи сидят же. Это мы – птицы вольные нецелованные. Но на шум, бывало, прибегали мужики и грозились нам по мордасам надавать за учиненные безобразия, что, дескать, собаки им спать мешают. Но нас было гораздо больше, и ни один вражина не осмеливался исполнить свою угрозу. Тем более, что мы гостям всегда были рады. Наливали таким мужикам штрафную кружку молодого мутноватого домашнего вина и угощали хлебом с пеплом. Так ни с кем и не подрались даже…Женька еще играл на гитаре. Душа компании стал. Помню, как запоет:“А у нас во дворе есть девчонка одна, среди шумных подруг неприметна она…” Так все девчонки заслушивались. А одна особенно. Ульяна, красавица, спортсменка-гимнастка, не отходила от него ни на вечер. Смуглокожая, волосы до пояса, как у цыганки. А глаза голубые. Невероятное сочетание, неземное, — Горохов мечтательно вздохнул. — Так они там и начали встречаться. Любовь, значит, завязалась, вроде как. А с Женькой мы тогда друзья были — не разлей вода. Но он полностью переключился на свою пассию. Да и популярность голову вскружила Ревягину. Сами представьте. Гитарист, арбузный добытчик, еще и с первой красавицей курса задружил. Парень он видный был, не то что сейчас — дурак дураком. И вот однажды вечером веселье разгорелось слишком, и, как водится, ведро было опустошено непредвиденно скоро, а спать совсем не хотелось, и до рассвета еще далеко. Я вызвался доставить дополнительный груз в лагерь. Но так как на ногах стоял нетвердо, в помощь мне отрядили Женьку, оторвали от него Ульяну и приставили к ведру. Тот сначала упирался, мол, не гитаристское это дело - за пойлом ходить. У него другие задачи, народ веселить и самому отдыхать. Но ребята ткнули ему в совесть, что все-таки он мой друг и обязан помочь, иначе по причине своей хмельной веселости и нетвердой шага один я могу ведро не донести и пролить ценный продукт на ненасытную колхозную землю, которая и так немало кровушки студенческой попила. А вина ей впитать — жирно будет. И так последние рублики собираем. Денег у всех остталось только на вино, сигареты и хлеб. Все-таки никто не рассчитывал на такую продовольственную катавасию.
И вон Женька, недовольный, поплелся со мной, запамятовал, видно, что друзья мы. Я старался идти прямо и всей своей статью не показывать, что наклюкался в зюзю. За мной семенил такой же тепленький Женька. Сделка в хижине дяди Тома прошла удачно. На остатки стипендии купили ведро виноградного и побрели назад. Идем мы полем. Сентябрь выдался для тех виноградных краев прохладный, но мы на жидком топливе не мерзнем. Прем вперед, как Матросов на амбразуру. И ничто нас не может остановить, как вдруг вижу – в темноте мелькнуло что-то. Светленькое и аппетиное, на окорок похоже и даже хвост крючком. “Женька!” – ору я. Это же поросенок! Видно, двухмесячный Ниф-Ниф сбежал из свинофермы колхозной и теперь бродил во тьме неприкаянный. От вида такого деликатеса у нас с Женькой аж руки затряслись. Ведро чуть не выронили. Бросились мы за Нуф-Нуфом в погоню. Но ноги вязнут в земле и путаются почему-то. Голова, выходит, ясная, а ноги напились вдрызг, – под общий смех живописал Никита Егорович. – Но, на наше счастье, поросеночек квелый оказался. Не шибко резво убегал. И даже как-то еще больше наших его ноги заплетались. А потом и вовсе издох. Осмотрели мы добычу и по синюшности деликатеса поняли, что не совсем он здоров был. И не сбежал он вовсе, а, скорее всего, занемог, а его как дохлого выкинули. Но живой оказался, очухался и побегал еще немного. А тут мы его, ироды, доконали. Нельзя, говорит Женька, такую животину вкушать, что издохла смертью своей. А я говорю, что мне фиолетово. Я мяса две недели не видел, а от табака жженого уже зубы черные стали. Скажем, говорю, нашим, что поросенка со свинофермы стырили. Здоровенький он был и прыткий, как Ульянка твоя. В лагере его освежуем. Женька помялся, но согласился, дав мне клятвенное обещание хранить сие в тайне до самой смерти. Вернулись мы в лагерь с добычей и по-быстрому, пока никто не понял, освежевали его складником. Радости не было предела. Жарили Нуф-Нуфа на углях, пили вино и пели песни до рассвета. А утром меня чуть из лагеря взашей не выгнали. Проболтался Иуда, что поросеночек дохленький был.
— Но никто же не отравился? — спросила Света.
— Нет, конечно, — ответил Горохов. — Он переварился еще не достигнув желудка. Никто не жаловался. Это был единственный вечер, когда все наелись досыта. А на меня все надулись.
— Так получается, Никита Егорович, — Света будто включила психотерапевта, — вы на Ревягина обиду затаили, а не он на вас. Он вас просто предал. Тогда мне непонятно его отношение к вам.
И правда, складывалось пока не очень. С чего бы Ревягин так нам пакостил? Под нашими взглядами начальник не выдержал.
— Ну, я отомстил, так сказать… — Горохов замялся, уши его чуть покраснели. — Увел я у него Ульянку. Пятнадцать лет с ней прожили. Вот…

***

За неделю пребывания в Волгограде всех потерпевших и свидетелей мы опросили с пристрастием. На основании заключения дактилоскопической экспертизы, которую быстро и профессионально сварганил Катков, дела Горохов объединил в одно. И из пяти нераскрытых дел получилось одно большое и темное, как гробик в черной-пречерной хижине в темном-претемном лесу.
Целыми днями Света и Катков заседали в архиве Волгоградского культурно-просветительного училища (в будущем ВГИИК), изучая личные дела выпускниц за последние десять лет, в поисках похожей на нашу актрису девушек.
Я мотался по предприятиям, где работали потерпевшие, проводил опросы возможных свидетелей, подсовывая им под нос карандашный графический фоторобот, умело состряпанный со слов жертв приглашенным художником-пенсионером (выдернул его с заработков на Набережной). Но все тщетно. Никто не узнавал в проницательной девушке свою знакомую.
Отработав всех потерпевших, ничего общего между ними, кроме материального достатка, я не обнаружил. Оставалось только ждать следующего удара оппонентки. Между тем ее делишки нигде не афишировались. Пресса послушно молчала. Наш приезд тоже никто не освещал, так что мошенница должна была чувствовать себя безнаказанной.
Так прошло еще три дня, пока в местной газете не вышла злосчастная статья. Ее первым из нас увидел Стариков. Начальник РОВД тут же поспешил всех обрадовать и радостно заперся в наш кабинет прямо с самого утра, размахивая свежей прессой.
— Вы видели? — сияющий майор развернул на столе перед нами “Волгоградскую правду”. – Про вас статья вышла. Вот… Зря вы на Евгения Сергеевича наговаривали. Он вон как о вас отзывается.
— Какая статья? — Горохов, сдвинув брови, поиграл желваками и шустро сграбастал шестиполоску себе. — Вот сука! — не стал он сдерживаться и стесняться даже Светы и Старикова, перед которым был высоким, недосягаемым начальством. — И тут подгадил!
— Как – подгадил? — хлопал глазами Стариков. — Там же Евгений Сергеевич интервью дает об успешной борьбе с преступностью в области. И вот про вас все так складно говорит. Мол, приехали спецы из Москвы для оказания практической и методической помощи в поимке серийной мошенницы. Возглавляет группу его старый друг и однокурсник товарищ Горохов, человек бывалый и в доску компетентный. И никто больше не сомневается в успешной поимке этой самой брачной аферистки.
— Ага, — зло прищурился Горохов. — И просит граждан мужчин быть бдительными и не вестись на интерес, проявленный молодой девушкой. Даже описания ее, гад, выдал с фотороботом.
— Ну так профилактика же, — развел руками Степан Федорович. — Чтобы новых оказий не случилось. Как говорится, кто предупрежден…
— Это сделано, чтобы мы ничего не раскрыли! — хлопнул по столу кулаком следователь, от удара ложечка в кружке с остатками кофе жалобно звякнула и чуть не вылетела на стол. — Майор, ты совсем дурак или заодно с ним?
— Я недавно начальник, — попятился Стариков. — До этого в ГАИ работал.
— Ясно, — смягчился Никита Егорович. — Извини, если что. Гаишник ты отличный, наверное… Только сейчас мадам эта на дно заляжет. А если не заляжет, то аккуратнее станет делишки проворачивать. Теперь ещё сложнее будет ее достать. Засветил нас Ревягин по полной. И главное, не подкопаешься. Благое дело сделал — граждан предупредил и от лица советской милиции заверил в скорейшей поимке злодейки.
— Так, получается, — Стариков уже начал соображать, — если вы не сможете ее поймать, то крайние будете вы?
— Сможем, — заверил Горохов, проговорив это уже как-то с вызовом, будто раскопал топор войны против старого недруга, которому так и не простил дохлого поросенка.
Стариков больше не задавал глупых вопросов, а бочком-бочком шмыгнул к выходу и смылся из кабинета. Никита Егорович поднял трубку и решительно стал крутить диск телефона. Тот шел туго, даже несколько раз корпус зеленого аппарата сдвигался в сторону. Но нужный номер следователь всё же набрал:
— Привет, Евгений Сергеевич, это Горохов беспокоит. Не отвлекаю? Ну мало ли, может еще какую пакость сидишь выдумываешь… Не понял? Так, может, давай объясню… Не по телефону? Встретимся? Давай! В смысле, занят сегодня? А завтра? Вот и прекрасно. О… Даже водителя за мной отправишь, не много ли чести бывшему другу? Хорошо, договорились. До завтра…
Следователь хлопнул трубкой о корпус телефона. Любил он так звонки сбрасывать и переговоры заканчивать. Со всего размаху и с широтой души русской. Мы со Светой уже привыкли к такому, а вот Алексей до сих пор подскакивал и вздрагивал всякий раз после очередных эмоциональных переговоров.
— Все, товарищи, — Горохов уже пыхал сигаретой, откинувшись на стуле и задумчиво воздев глаза к потолку. — Или я, или он… Посмотрим завтра, из чего сделан этот Женька… Из дерьма, наверное…
— Никита Егорович, — тут уже я стал опасаться за завтрашнюю стрелку. — Вы, надеюсь, морду ему бить не собираетесь? Все-таки главный милиционер в области…
— К сожалению, не собираюсь, Петров. Да и набить морду ему сложно. Он боксом занимался… У меня другой метод припасен.
— Хорошо, — кивнул я. — Только если все-таки в физиономию двинуть захотите, то бейте сразу в челюсть. Лоб и скулы трудно пробить.
— Спасибо за совет, Андрей, — улыбнулся Горохов.
Света осуждающе на меня зыркнула, а Катков от волнения заерзал на стуле.
— А может, я с вами пойду на встречу? — предложил я. — Мне как-то спокойнее будет.
— Не на сходку воровскую идем, Петров. Обойдусь без тебя. Но спасибо. А Ревуна этого в порошок сотру, — Горохов задумался, а потом тихо добавил. — Постараюсь, во всяком случае… А вы что сидите ушами хлопаете? За работу, товарищи! Есть у нас еще денек, максимум – два, пока Фантомаска наша статью не прочитала.
— А может, она газет вообще не читает, — попытался поднять настроение Катков.
— Может, — Горохов раздавил сигарету об махровое угольное дно бронзовой пепельницы. — Только запомни, Алексей. Никогда не надо недооценивать противника. Иначе ты будешь слабее своего врага ровно настолько, насколько ты его недооценил.

Глава 11

На следующий день вечером за Гороховым заехала черная, как преисподняя “Волга”. Это был водитель Ревягина. Я вышел проводить следователя. Он по-хозяйски распахнул заднюю дверь и с удивлением увидел на заднем сиденье дубовые веники.
— Вам лучше вперед сесть, Никита Егорович, — учтиво заметил водитель, молодой парень, одетый по гражданке.
— Черт знает что! — фыркнул Горохов. — Ваш начальник не мог нормальную машину за мной отправить? Я должен в Главк с гербарием в обнимку ехать?
— Так мы не в Главк, — замотал головой парень.
— Не понял? — Горохов свел брови и уставился на водителя, будто это был его личный подчиненный, который должен вмиг отчитаться.
Умеет все-таки Никита Егорович жути нагнать. Даже на посторонних. Уже настроился на битву с Ревягиным, и лучше сейчас ему не перечить и даже кошкам черным дорогу ему не перебегать.
— Велено в баню вас отвезти.
— В какую баню?
— Лесная 34, частный сектор.
— Что задумал этот прохиндей? — тихо пробормотал следователь в мою сторону, а затем, снова повернувшись к водителю, громко спросил. — А как же наша с ним встреча?
— Так, это самое… Товарищ полковник вас там ожидать будет…
— Ну, Женька, ну паскудник, — Горохов вопросительно кивнул мне. — Адрес запомнил? Если вечером не вернусь, наведайся в эту баньку, Андрей Григорьевич, и проверь, жив я там еще или нет.
Последнюю фразу Горохов произнес как бы в шутку, но так, чтобы слышал водитель.
Я кивнул в ответ, тоже, вроде бы, шутливо:
— Сделаем, Никита Егорович… Может, товарищ полковник запарить вас до смерти решил?
— Разберемся… — следователь задумался. — Хочет встречи в неформальной обстановке. Ему же хуже.
Бам! Хлопнула дверь “Волги”. Парнишка поморщился, видно, стало жаль ласточку, что вздрогнула и качнулась от такого удара.
Никита Егорович явно не в духе. Хана этому Ревягину… Вместе с баней хана.
Я вернулся в кабинет. Рабочий день уже подходил к концу. Катков торопливо собирался в гостиницу:
— Куда спешишь, Алексей? — спросил я.
— Сегодня финал “А ну-ка девушки”, — пропыхтел он, надевая легкое пальто.
Он посмотрел на нас, задержав взгляд на Свете:
— А вы со мной не поедете разве?
— Я поработаю, — отмахнулся я.
— Я тоже домой не тороплюсь, — проговорила Света, копаясь в бумажках.
Катков аж перестал наматывать на шею белый легкий шарфик, как у Остапа Бендера (стиляга, однако):
— Светлана Валерьевна, а тебе разве не интересна эта передача? Сегодня финал ведь… После программы “Время” сразу.
— Я не смотрю такое, — Света в ответ безразлично пожала плечами.
— Ну как же? — не унимался криминалист. — Очень полезная предачка. Там участницам всякие хозяйственные вопросы задают, вроде "как избавиться от ржавчины на булавках и швейных иголках", "как сделать, чтобы молоко не пригорало при кипячении" и прочие нужности и хитрости. Очень полезно смотреть. А сегодня Таня Пилюгина, продавец из Новосибирска, выступает. Я за ней второй год слежу, не могу пропустить.
— Как – второй год? — удивилась Света.
— Она участница прошлого года, но пока конкурс шел, успела замуж выйти и сына родить. Вот ей, так сказать, дали академический отпуск. И сегодня она всех победит, я уверен…
— Иди уже, — улыбнулась Света. — Потом расскажешь, как правильно иголки кипятить.
— Так, может, все вместе посмотрим? — Катков с надеждой взирал на психологиню, уж очень не хотел нас оставлять вдвоем. — Что вы сейчас нарыть сможете, не выходя из кабинета? Какой смысл вам тут сидеть?
— Хороший опер преступления не выходя из кабинета раскрывает, — теперь уже улыбался я. — Не волнуйся, Алексей, мы работать будем.
— Ну если работать, — тот задумался. — Тогда вот что… Мне тут мысль пришла дельная, Горохову еще не озвучил. Что общего между потерпевшими?
— Это и правда важно. Пока связь мы не нашли.
— Но как-то же мошенница их находит, действует не наобум, а четко знает, что у жертвы есть сбережения. Как она это делает?
Алексей так эмоционально ставил перед нами вопрос, что аж отдрейфовал от вешалки обратно к столу.
— Хороший вопрос, Алексей, — я с удивлением на него уставился. — И что ты придумал?
— А что если у нее нет наводчика, и она работает одна.
— Возможно, — я не понимал, куда клонит любитель советских реалити-шоу.
— Все эти люди разных профессий, следовательно, общее у них одно — достаток.
— Твоя мысль мне нравится, Алеша, — Света вскинула на него изящную бровь. — Но мы это уже и так давно поняли.
— А где люди с высоким достатком собираются? — продолжал тот строить из себя лейтенанта Коломбо, тот тоже дурачком прикидывался, даже глаз щурил, будто не замечает ничего вокруг, а потом резко и бесповоротно наступал на хвост преступным элементам. — В ресторанах. Обычный советский гражданин в ресторан ходит раз-два в месяц, а может, и того реже. А такие могут позволить себе чаще. Например, пару раз в неделю.
— Хм-м, Алексей, ты меня удивляешь, — я озадаченно поскреб макушку. — И почему такая мысль меня самого раньше не посетила?
Например, когда я звонил Гоше, то мог бы об этом и подумать – тот буквально обитал в ресторане, все встречи там проводил. Хотя тогда мне было совсем не до того.
— Так вот, — торжествующе продолжал “Коломбо”. — Нужно рестораны проверять.
— Их в городе тьма, наверное, — пожала плечами Света.
— Не все проверять, — Катков назидательно поднял указательный палец вверх. — А только самые популярные, престижные, так сказать. Где сливки общества крутятся.
— Согласен, — я уже обдумывал план действий.
— И показывать швейцарам фоторобот подозреваемой.
— Но при чем тут ресторан? — не сдавалась Света. — Как мошенница может выудить информацию о посетителях?
— Алексей в чем-то прав, — кивнул я. — Допустим, она может дать на лапу швейцару или официанту. Такой контингент знает своих постоянных клиентов как родных. Плюс беседы с ними ведут из вежливости, мол, как жена, как детишки, как дела на работе, на чаевые, так сказать, набиваются. Зная имя, фамилию и отчество, адрес легко через горсправку пробить. А если еще и род занятий известен, то можно по месту работы уже дальнейшую информацию о жертве собрать. Гениально, Алексей! — воскликнул я. — Может, все-таки останешься с нами? Сейчас самое то – рестораны шерстить. Вечер уже. Проедем основные.
— Я бы с удовольствием, но Таня Пилюгина ждет. Из Новосибирска в Москву прилетела специально…
— Ну раз Таня, тогда попробуем без тебя сегодня справиться, — улыбнулся я, но на этот раз уже Свете.
Катков заметил это и сощурился. Вздохнул и побрел в сторону выхода:
— До свиданья, надеюсь, вы плодотворно поработаете…
— Пока, — я уже разворачивал на столе карту города.
— Что ты ищешь? — Света придвинулась поближе, ее волосы коснулись моего плеча.
Я ощутил приятный запах духов с лавандой, ромашкового шампуня и чего-то еще, сладкого и манящего.
— Рестораны, — ответил я. — Но не все, а будем проверять только те, что в районе проживания потерпевших расположены. Диктуй адреса, а я на карте буду смотреть.
Света раскрыла материалы дел и стала называть мне адреса. Уже после четвертого я понял, что Катков оказался чертовски прав. После последнего адреса я хлопнул по столу:
— Есть! Ты не поверишь…
— Что? — Света опять подсела поближе.
— Потерпевшие живут, вроде как, в разных частях города, и вроде ничего общего между их домами нет, но… В этом районе только один крупный ресторан. Скорее всего, он звезда местного пошиба. Наверняка они его посещали.
— Получается, что нам не надо колесить по всему городу? — Света поджала губки.
— Нет, начнем с него. Есть еще несколько крупных: “Нептун”, “Волгоград”, “Южный”, “Интурист”, но это все не то…
— Почему?
— Потому что в ресторане “Острава” есть самое настоящее варьете.
— И это уже успел разузнать? - хитро прищурилась психолог.
— Я как-то в городе даже афишу видел, потому и запомнил. Плакат со стройными девицами. Необычно для нашего времени, согласись. Больше нигде в Волгограде такого явно нет. Думаю, что нам туда… На улицу Краснознаменская, 7. Собирайся…
Таксист повез нас выверенным маршрутом. Попутно я решил навести справки о заведении.
Он охотно рассказывал:
— Не так давно ресторан открыли, лет пять назад. Там еще лоджии огромные такие, где тоже посидеть можно, но сейчас еще прохладно, а летом самое то. Самый популярный в городе он. Новый и необычный. Внутри даже фонтан с бассейном есть.
Мы остановились у необычного огромного здания в стиле советского модернизма. Этакая штучная авторская работа позднесоветского периода. Необычный керамический горельеф на стене слева от входа приковывал взгляд. Мощные лоджии, почти веранды, подпирали толстенные колонны.
Еще не дошли до дверей, как нас уже осветил профессиональной улыбкой средних лет швейцар в расписной ливрее:
— Добрый вечер, у вас столик заказан?
— Мы по служебным делам, — я сунул в сытую усатую морду удостоверение.
Улыбка вмиг исчезла, вместе с надеждой разжиться трешкой за проход.
— Вы не встречали здесь эту девушку? — я развернул перефотографированную карточку с субъективным портретом мошенницы.
— Нет, — пожал плечами и усами (как он это сделал, я не понял даже) привратник. — В первый раз вижу.
— Мы поспрашиваем еще внутри тогда, — я кивнул на вход, тот поспешил распахнуть двери перед нами. — Приятного вечера… Э-э… Я хотел сказать, приятной работы…
Внутри ресторан оказался еще больше необычным. Просторный обеденный зал с огромным световым колодцем в крыше. Посередине цилиндрические колонны. Квадратные столики с белоснежными скатертями, и почти все заняты. Вместо стульев уютные кресла бархатисто-красного цвета на сверкающих никелированных ножках.
К нам подскочил официант с учтивым полупоклоном головы:
— У вас заказано?
Я хотел уже ткнуть ему фотороботом, но Света мягко удержала мою руку и, наклонившись ко мне, шепнула на ухо:
— Сто лет не была в ресторане, давай отдохнем и заодно осмотримся.
Я кивнул и, повернувшись к официанту, потрогал нагрудный карман, где угадывались сквозь ткань пиджака очертания бумажника:
— Уважаемый, организуйте нам хороший столик.
Уговаривать его не пришлось, бывалый официант сразу понял мой жест:
— Прошу за мной.
Мы обрулили несколько столиков и расположились в уютном углу. Отсюда и сцену видно, и зал как на ладони.
Я сунул незаметно официанту трешку, тот с ловкостью Акопяна сделал так, что она вмиг испарилась.
Ресторанное меню не отличалось оригинальностью, но блюда оказались довольно вкусные. Мы заказали традиционные советские кушанья: котлеты по-киевски, жульен из курицы и прочие оливьешки. И, конечно, вино, естественно, “Киндзмараули”.
— За что выпьем? — я поднял бокал, когда официант учтиво его наполнил.
— За результат в нашем общем деле, — Света сверкнула жемчужинками в улыбке.
Я замотал головой:
— Давай не за работу… Давай за… Будущее.
— Будущее?
— В широком смысле этого слова, — улыбнулся я.
Дзинь — наши бокалы соприкоснулись в несмелом поцелуе.
На приступке сцены извивался ВИА. Перепевал, и довольно успешно, песни Антонова. После скакали резвые девчушки, задорно размахивая кружевными воланами юбок. Их стройные ноги мелькали в воздухе на радость подвыпившим посетителям мужского пола, что таращились на такое чудо вживую, не скрывая своего бессовестного интереса от жен и спутниц.
Полилась песня. В буквальном и переносном смысле. Зазвучал медляк группы “Лейся, песня”. Вокалист ВИА моложаво-пареньковым голосом игриво затянул: “До чего ж я невезучий, до чего ж я невезучий, так хотел тебя увидеть – и опять не повезло”…
— Потанцуем? — Света встала и потянула меня за руку, на ее щеках пылал румянец красного вина.
Мы выбрались на площадку. Я положил руку ей на талию, а второй ладонью коснулся ее пальцев. Чуть покачиваясь, мы медленно кружились среди парочек.
Она была так близко, что я чувствовал тепло ее дыхания с запахом губной помады. В голове гулял приятный хмель, и лишь одна мерзкая мыслишка сверлила мозг: “Вряд ли бы такое понравилось Соне, и, блин, надо еще официантов поспрашивать про мошенницу, и…” Стоп… Ничего не случится, если я просто отдохну и совмещу приятное с работой. Я уже даже начал высматривать персонал ресторана, обдумывая, кому первым перед лицом махнуть портретом.
И едва успел заметить соседнюю парочку, которая, не совсем устойчиво двигаясь, выделывала выкрутасы как-будто бы из “Грязных танцев”, и те в один момент зацепили нас, чуть толкнув. Света подалась вперед и уткнулась в меня грудью. Она смотрела мне прямо в глаза. Я тоже не отводил взгляда. Наши головы невольно потянулись друг к другу, словно в наваждении. И тут раздался крик. Оханья и оханья посетителей. Мы обернулись…
— Безобразие! — возмущалась какая-то дородная дама, указывая сарделечным пальцем на фонтан. Там изрядно разгорячившейся высокоградусными напитками дядя в шерстяном пиджаке и в собачьих унтах (видно, с Севера приехал отдохнуть) перепутал фонтан с бассейном. Занырнул туда прямо в одежде. Официанты, как антилопы на водопой, стягивались к месту инцидента. Но торопились не слишком, видно, не в первый раз уже советские граждане подобным образом заканчивают у них вечер. Только что “Таги-и-ил” не кричат, а так все чисто по-русски…
Нерадивого северянина выловили, он тут же сыпанул “спасителям” пачкой купюр, и инцидент был исчерпан. А медляк, как назло, закончился… Дальнейший вечер прошел без приключений и, к сожалению, без медляков. Музыка сменялась на быструю и прерывалась лишь выступлениями красоток варьете.
После ужина, оставив Светлану за столом доедать десерт, я расспросил официантов, и один из них опознал в субъективном портрете, который я предъявил, клиентку, что обслуживал недавно.
— Да, она здесь часто бывает, — кивал он седой шевелюрой. — Одна приходит.
— Ни с кем не общается? — спросил я.
— Как ни странно, нет. Мы поначалу думали, что ночная бабочка, но она не танцует с мужчинами, даже если те ее приглашают. Будто сидит и ждет кого-то.
— Или высматривает, — добавил я.
Официант поднял брови, на минутку почувствовав себя Шерлоком.
— Да, на это тоже похоже.
— Как бы нам ее найти?
Официант сначала беспомощно развел руками, но все-таки задумался, и потом вдруг его осенило:
— А вы швейцара нашего спросите, Михаила. Я как-то видел пару раз, что она с ним разговаривала.
— Интересно… Спасибо.
Мы со Светой поспешили к выходу, решив больше не задерживаться. В зале становилось всё шумнее, и персонал уже с трудом мог уделять нам какое-то внимание.
— А привратник-то обманул нас… Видел он нашу подопечную здесь, даже болтал с ней, но не сказал нам. Вот гаденыш…
Вышли на улицу, но швейцара и след простыл. Вместо него на воротах стоял один из официантов.
— А где? — обратился я к нему, жестом показав на себе камзол с длинными полами.
— Михаил Сергеевич заболел, — шмыгнул тот носом в ответ.
— Как заболел? Когда успел? Мы же видели его сегодня вечером.
— Мне сказали, что живот у него скрутило, прямо на посту, — судя по недовольному голосу, подменному не очень улыбалось стоять на ветру вместо швейцара. — Домой он ушел.
Я чуть не бегом вернулся в ресторан и нашел старшего. За старшего вечером был шеф-повар. Тот клятвенно заверил, что адреса швейцара не знает, это надо в отдел кадров общепита с утра обращаться.
Я снова вышел на улицу… Звезды кротко мерцали в ночном городе. Света взяла меня под руку:
— Ну что?
— Завтра его найдем, сегодня уже выпил и, честно говоря, неохота за ним бегать. Никуда он не денется. Тряхнем его по полной.
Мы вызвали такси. Зеленоглазая “Волга”, мурлыча мотором, повезла нас в гостиницу. Доехали быстро, машин в городе почти не было. На крыльце гостиницы маячила знакомая фигура в легком пальто и белом шарфе.
Мы вылезли из машины тепленькие и пьяненькие. Завидев такое безобразие, фигура аж подпрыгнула на месте и засеменила к нам.
— Что-то непохоже, что вы работали, — бросила нам фигура голосом Каткова, язвительным таким и назидательным, будто мама встречала запоздалую дочку после школьной дискотеки.
— Все нормально, Алексей, — Света держала меня под руку и улыбалась. — По твоему совету мы проверяли рестораны. Должны же мы быть похожи на посетителей? А ты что здесь на крыльце мерзнешь?
— Вас жду…
— Зачем? Пилюгина из Новосибирска не прилетела?
Я и сам знал, что зря так часто его подкалываю, но Катков будто специально подкидывал для этого поводы. Вот что он стоял здесь одинокой птицей?
— Да выиграла она уже давно, — как-то безрадостно сообщил Алексей. — Вот только Никита Егорович еще не вернулся.
— Как не вернулся? — воскликнули мы в голос со Светой.
— А вот так…
Я мягко отлепил от себя Свету и махнул рукой Каткову.
— Поехали, Леха, проверим адресок на Лесной, 34.
Наш таксист еще не успел отчалить, безуспешно стреляя возле гостиницы случайных клиентов. Мы загрузились в “Волгу” и тронулись. Полчаса петляли по улицам, съехали куда-то в темень.
— Вроде здесь, — таксист ткнул пальцем в просторы частного сектора. — А что там, по этому адресу, должно быть?
— А хрен его знает, — я вглядывался в темноту, наводя сбитый вином прицел. — Баня, дом вроде должны быть.
— Так тут у каждого баня, — таксист терпеливо ждал, когда мы соизволим расплатиться.
Я вылез из машины первым, Катков за мной, нехотя расставшись с синей купюрой, что сграбастал у него водитель.
— Так, вроде, здесь, — я кивнул на презентабельный дом. В окнах горел свет. Рядом примостилось бревенчатое строение, похожее на баню. С трубой и маленьким гномьим оконцем — все как и положено приусадебной парилке.
Я толкнул калитку. Не заперто. Подождал и пошуршал ногами, во избежании нежданного нападения местного Тузика. Но Шарик не объявился, и слава богу.
— Андрей! — окликнул меня Катков. — Можно я тебя на улице подожду?
— Конечно, — ответил я, а про себя добавил. — Эх, Леха, в кого же ты такой трусишка?
Дощатое крыльцо баньки вывело на веранду. Не пролетарская эта банька вовсе. Совсем не по-черному сложена. Я не стал стучать, а, распахнув дверь, решительно шагнул внутрь.
Коридорчик, он же переодевалка, пах пихтовым маслом и дубовым паром. Еще дверь. Дернул на себя. От увиденного аж замер на долю секунды.
Посреди комнаты отдыха, потеснив деревянный столик и креселки, боролись двое. Твою мать! Я заскочил внутрь. Горохов в тоге римлянина из белой простыни стоя душил (обвив через его шею руку) крепкого мужика в такой же тоге с мордой Бурунова. Бл*ть! Это же Ревягин! Я рванул вперед, уже грешным делом обдумывая, куда будем прятать труп начальника Главка:
— Никита Егорович! Оставьте эту мразь, он не заслуживает этого!

Глава 12

Я подскочил к сцепившимся, уже примеряясь, как вытащить из крепкого захвата Горохова его жертву, и одновременно раздумывая, как этой жертве врезать помягче, чтобы без синяков, и пыл остудить, если бурагозить будет.
— Это кого он мразью назвал?! — промычал Ревягин, выглянув из-под руки Горохова.
Странно дело, он не вырывался, а спокойно стоял, чуть покачиваясь. А морда красная оказалась не от удушения. А как у Евдокимова, после бани, то есть. Так они что, блин?… Обнимаются?..
Я опешил, хлопая глазами и не зная что сказать, даже стыдно стало за своим мысли про сокрытие трупа путем закапывания.
— Женя! Все нормально, Женя… – проворочал непослушным языком тепленький Горохов.
Они стояли, чуть пошатываясь (видно, чай на травках оказался слишком крепок, да под паром), но совместными усилиями и братской сцепкой им удавалось оставаться в вертикальном положении. Из-за этих чертовых пошатываний я и подумал, что павианы силушкой меряются в схватке смертельно-банной.
— Извиняюсь, Евгений Сергеевич, — улыбнулся я. — Это не про вас я говорил. Обознался.
Я старался близко к ним не подходить, чтоб они не почувствовали мои собственные винные пары, хотя под такой мухой они бы явно ничего не разобрали.
— А-а… — довольно прорычал он и громко икнул. — А мы вот с твоим начальником помирились. Пятнадцать лет, считай, не разговаривали. А тут вдруг выяснилось, что дураками были. Дай я тебя обниму, Никитка!
Теперь Ревягин стал “душить” Горохова. Тот с довольной мордой возмутился:
— Каких пятнадцать, Женя? Все семнадцать!
— Да ты что?..
— Ага…
— Время-то летит, Егорыч, — язык Евгения Сергеевича спотыкался об слова еще больше, чем у нашего следователя.
— А Ульянка, стерва… — выдохнул Горохов. — Таких мужиков упустила. Пусть теперь кукует со своим инженеришкой.
Все-таки наш начальник до сих пор здорово горевал из-за развода.
— Все! Забыли про нее! — широким жестом потребовал Ревягин. — Бабы – зло, если между друзьями разлад вносят.
— Зло! — истово кивнул Горохов и от такого жеста чуть не завалился.
Но руки начальника Главка его подхватили, и снова у них на двоих стало четыре пьяные ноги. А это устойчивее даже, чем трезвый двуногий.
— А ты что встал, Андрюха? — Горохов махнул мне. — Париться будешь? Заходи!
— Да… Там Катков на улице мерзнет. Позвать его?
— Не-е, — замотал головой следователь. — Здесь только мужики. Алеша мальчик еще. Нечего ему мужицкие разговоры слушать.
— Да какой он мальчик? — улыбнулся я. — Около сорока уже.
— Запомни, Петров! — Горохов, поправив сползающую “тогу”, встал в позу Цезаря и поднял указательный палец вверх. — Не календарным возрастом мужчина взрослеет, а пережитым опытом и числом убитых врагов.
— Ну, Егорыч, ты загнул… — пролепетал Ревягин. — Мы ж не убиваем. Мы ж садим.
— А это издержки нраственнаа-этические нашего соци-и-има. И-ик! Посадил, значит, победил. Бум щщитать, что убит вражина. За победу, товарищи, — Горохов сдернул со столика рюмку, в которой бултыхалась жидкость цвета коньяка.
Ревягин взял другую стопку. Мне тоже налил. Отнекиваться я не стал, дороже себе выйдет. Не хотелось отвечать на вопросы: “Ты нас уважаешь? Почему не пьешь? Язвенник, что ли, или шпиён?”
В гостиницу собрались только через час. Оказалось, что в доме этом проживал сам Ревягин. Он вызвал нам водителя на той черной “Волге”, что привезла сюда Горохова. На прощание друзья снова стали брататься.
Горохов пообещал Ревягину в скором времени избавить область от напасти в лице мошенницы, а Евгений Сергеевич отдал нам во временное пользование, с барского плеча, так сказать, эту самую черную “Волгу”. Причем вместе с крепостным. Водитель, которого звали Пашка, не очень обрадовался такому раскладу, но перечить не стал, не положено начальству возражать. Тем более, такому пьяному и великодушному.
— Спасибо, Жека! — Горохов уже почти ввалился в машину и оттуда пожимал и тряс руку Ревягину.
— Тебе спасибо, что правду рассказал, а то столько летов камень на душе перекатывался, — Евгений Сергеевич тоже тряс руку, положив сверху еще вторую на ладонь следователя. Прям неразлучники. Для попугайчиков они слишком массивны, больше похожи на тюленей-неразлучников. Жаль, что таких не бывает…
Наконец, нам с продрогшим Катковым удалось расцепить братские рукопожатия и захлопнуть дверь.
— Поехали, — скомандовал я водителю, пока тюлени вновь не превратились в попугайчиков.
Пашка вел машину гладко, как на экзамене, объезжая каждую кочку. Включил радио. Там Невинный задорно напевал песенку прямо в тему.

В жизни давно я понял,
Кроется гибель где.
В пиве никто не тонет,
Тонут всегда в воде.
Реки, моря, проливы —
Сколько от них вреда!
Губит людей не пиво,
Губит людей вода!

Катков разместился на переднем сиденье, не рискнул ехать бок о бок с шефом подшофе. Он и трезвый-то его подначивал за слабохарактерность, а теперь (думал, наверное, Алеша), совсем мог со света сжить.
Но Горохов никого сживать не собирался. А даже наоборот. Был весел и удал, порывался встать, но потолок кабины сдерживал командарма. И тогда он забился в угол и, наоборот, притих. А потом начал тихо рассказывать мне историю примирения с другом-врагом. Говорил негромко, чтобы только я слышал.
Передние ездоки ушли в музыку и не слышали нас. Из приемника уже плакала “Девушка в автомате”, плакала голосом не Жени Осина, а самым, что ни на есть женским. Песня оказалась стара, как мир, не знал…
Я придвинулся к Горохову поближе. Мне жуть как было интересно все узнать, я даже сам хотел об этом спросить, но не успел.
— Представляешь, Андрей Григорьевич, — вздохнул следователь, вытирая красный лоб концом широкого галстука. — Свинью мне подложил не Женька.
— Какую свинью? — я весь превратился в слух.
— Про того-то синюшного поросенка однокурсникам рассказал не он.
— А кто?
— Ульянка…
— Как, зачем?
— Женька Ревун никому не обмолвился, как мы и договаривались, лишь подружке своей рассказал, дескать, ведь желудок у нее слаб и с печенкой проблемы. Рассказал, чтобы не вкушала она жаркого из дохлой свинки, побереглась. А у той водичка не удержалась, и выболтала она наутро подружкам все. А может, и специально это сделала. Она когда с Женькой встречалась, ревновала его к друзьям. Пыталась все на себя одеяло перетянуть. И меня, конечно, не жаловала. Вот и устранила конкурента, так сказать.
— А как же вы потом ее отбили? В отместку?
— Да никого я не отбивал. Как говорится, не виноват я, она сама пришла, – тяжело вздохнул Горохов. – Нет, Ульянка, конечно, мне нравилась. И я даже влюблен в нее, вроде как, был по-юношески. Но чтобы у друга уводить — последнее дело. Даже если друг стал не друг, а так, как в песне Высоцкого… Это я так, для красного словца. Она сама ушла от Женьки и как-то на меня переключилась. А я всем говорил, что, мол, увел. Чтобы Женьку зацепить. Вот он все это долгое время и записывал меня в Иуды. А сегодня я хотел с ним поругаться и, если повезет, по мордасам дать, но – слово за слово, стопка, вторая, и разговорились по душам первый раз за много лет. Вот как бывает… И признался мне Ревун, что скучал по дружбе нашей, но не мог Ульянку простить. А когда я ему рассказал, как она прошлым летом с молодым инженеришкой в Ялту укатила, при живом-то муже... Тут его прямо перевернуло на все сто восемьдесят. Я, говорит, тебе еще спасибо сказать должен, что от змеюки такой уберег, что сам своей грудью ее грел. А у меня, говорит, семья сейчас крепкая и детей на две лавки. В общем, снова мы с Женькой друзья, — Горохов уже вытер галстуком не лоб, а незаметно махнул по глазам…
Он посмотрел на меня и добавил:
— Долго будем мошенницу ловить?
— Уже зацепки конкретные есть, Никита Егорович, завтра вам на свежую голову доложу.
— Плохо, — вздохнул следователь. — То есть, хорошо, конечно, но ты не торопись. Нужно все делать с чувством, толком и … Блин, слово забыл…
— Вы хотите в Волгограде задержаться? — прямо спросил я. Все равно завтра Горохову передо мной неудобно будет, так какая уже разница.
— Много нам с начальником Главка надо обсудить еще…

***

На следующий день Горохов пришел с утра с хорошим настроением, головной болью и стойким перегаром. Стариков где-то раздобыл для него зеленую стекляшку с минералкой и вдобавок всучил баночку непонятной субстанции.
— Это что? — вытаращился Горохов на грязно-зеленую снедь.
— Волгоградская бяка, — невозмутимо ответил майор. — Да вы не беспокойтесь, Никита Егорович, кушайте, вмиг после праздничных возлияний на ноги поставит. Это наш самобытный волжский рецепт, так сказать.
Горохов скептически понюхал горловину банки с затертой этикеткой “Икра овощная любительская”.
— Сушеные пауки, жабьи лапки и птичий помет? Не верю я в ведьмины методы, пусть даже и народные. Не зря их в свое время на костре жгли.
— Нет, там ничего такого, – замахал руками Стариков. — Капуста морская из консервов, сухофрукты размоченные и еще кое-чего на мясорубке перекрученное.
Следователя аж перекосило.
— Нет уж, — он отодвинул банку. — Тащи огуречный рассол лучше. Будем традиционно-русскими методами жизнь в организм возвращать. И в банке, чтоб ветка укропа внутри была развесистая и чесночок плавал. Погрызу. Люблю маринованный чеснок.
— Да где же я вам сейчас рассол-то найду? - развел руками майор. — Эту снедь я из дома принес, мне с утра Евгений Сергеевич позвонил, велел оказывать вам всяческую помощь в становлении на ноги после вчерашнего выездного совещания. А вот рассольчик я как-то не прихватил. Виноват…
— Стариков, всему тебя учить надо? Пошукай в холодильнике в дежурке. Там ребята на сутки заступают и наверняка соленья домашние с собой берут.
— Точно, — кивнул Стариков и помчался из кабинета, затем обернулся и добавил. - А вы все-таки бяку попробуйте. Через не хочу.
— Обязательно, — кивнул Горохов и, подождав, когда майор скроется из виду, вывалил сомнительную субстанцию в мусорку. Снова понюхал пустую банку и скривился, — что только не выдумают, Волгоградская бяка… Надо же…
Горохов ожил через пару часиков после выпитых полбанки рассола, двух чашек кофе и двух сигарет впридачу. Я рассказал ему о нашей вчерашней зацепке.
— Бери Алексея и дуйте в общепит, - распорядился он, — узнаете адрес ливрейщика и тащите его сюда за усы. Будем предметно с ним беседовать.
Пашка-водитель уже маячил под окном РОВД, смахивая с угольного глянца ласточки пылинки собственным носовым платком. Ее серебристые диски, бампер, зубато-китовая решетка и финтифлюшки молдинга переливались под веселым апрельским солнышком роскошью и великолепием. Это вам не списанная копейка с подбитым глазом.
Мы с Катковым раздобыли адрес ресторанного “гусара” и помчались к нему домой.
Поднялись на пятый этаж хрущовки. Катков пыхтел, как паровоз и держался за бок.
— Звони в дверь, — я спрятался за угол. — Меня он помнит, может не открыть.
Катков потянулся за удостоверением.
— Спрячь, — осек я его. — Скажи, вам телеграмма.
— Дык я на почтальона не похож, — посмотрел на свой живот Алексей. — И сумки у меня нет.
— А ты встань боком, будто сумка у тебя на другом плече. Смотри в глазок чуть устало, и не переминаясь на ногах. Ты служитель почты. Уверен, что каждая квартира тебя впустит.
Действительно, в эти времена при фразе “Вам телеграмма” распахивались любые двери. А сама процедура отправки телеграммы была чем-то вроде ритуала, подчеркивающим значимость и серьезность этого процесса. На почте заполняли специальный бланк: адрес, текст как можно короче и без знаков препинания. Почему-то до сих пор на почтах использовались перьевые ручки. Писать ими неудобно, они уже были ржавые и капризные. Да и чернил было всегда на самом донышке. Шариковых ручек, видно, на почте на общее пользование не хотели выставлять. Стырили бы их вмиг после заполнения первого же бланка. Но даже сейчас, при копеечной стоимости шариковых ручек, все равно на некоторых почтах живут перьевые. Они вкупе со старомодными бюро, деревянными столиками и стульями с откидными сиденьями, которые бухали при вставании, возвращаясь на место, создавали некую архаичность. Наверное, эта архаичность нужна была, чтобы подчеркнуть официозность и серьезность такого заведения, как советский главпочтамт.
Катков нажал на звонок. Тот бзыкнул звуком бормашины. Тишина…
— Давай еще, — прошептал я, выглядывая из-за угла.
Алексей поднял палец, но нажать не успел.
— Кто?! — недовольным сонным голосом пробурчала дверь.
— Это я, почтальон.
Я схватился за голову, сдерживаясь в выражениях. Блин, сказал же ему одну фразу проговорить и все. Какой, нахрен, почтальон? Хорошо хоть не Печкин.
— Чего надо? — в голосе из-за двери появилась подозрительность.
— Вам телеграмма. Распишитесь в получении, — сымпровизировал Алексей.
Дверь нехотя забряцала цепочкой, щелкнула замком и распахнулась.
— Ну, здорово, служитель врат, — я шустро вырос в проходе.
Вчерашний швейцар попытался захлопнуть дверь, но я преградил ей путь носком ботинка, а сам уже протиснулся внутрь.
— Миша, кто там? — раздался недовольный женский голос из спальни…
— Милиция, — я показал удостоверение. — А вы, я так понимаю, гражданин Войнов Михаил Сергеевич?
Хозяин квартиры растерянно кивнул, озираясь на спальню.
— Собирайтесь, в отдел поедете с нами.
— А в чем, собственно, дело? — тот всё пятился. — Я уже заведующему говорил, ящик с сервелатом пропал не в мою смену.
— Разберемся, — холодно проговорил я, буравя его взглядом.
Странное дело. Недовольная женщина, что подавала голос из спальни, теперь молчала в тряпочку и не спешила поглазеть на незваных гостей.
— А кто у вас там? — кивнул я на кривой, поросший потертыми обоями и полумраком коридорчик, ведущий в спальню.
— Да так, никого… — пробормотал Войнов, почесав кучеряшки на босой груди.
Из одежды на нем были только черные трусы и тапки, что улыбались щелками потертостей. В квартире пахло кошками, прогорклым табачным дымом и свежим перегаром.
— Подруга? — шагал я на Войнова, подбираясь ближе к спальне. — Почему скрываете? Жена из дома, мыши в пляс? Нехорошо, Михаил Сергеевич… Нравственно разлагаетесь, так сказать…
— Да не женат я вовсе, — швейцар попытался полуголой тушкой перекрыть вход в спальню. — Там женщина, не одета… Куда вы ломитесь?..

Глава 13

Я попробовал отодвинуть швейцара с прохода, но тот вцепился в косяк всеми четырьмя конечностями и что-то надрывно кудахтал, будто отчаянная наседка, защищающая цыплят от коршуна.
Я не стал долго церемониться и предъявил весомый аргумент — тычок кулаком в пузо, между пупком и грудиной. Чувствительный, но провел я его без фанатизма, чтобы привратник совсем не задохнулся.
Михаил охнул на вынужденном выдохе и сложился пополам, словив спазм дыхалки. Я мягко взял его за кудри и отвел в сторону, как телка за носовое кольцо. Он сполз по стеночке в уголке, пытаясь матюгаться сквозь судорожные попытки сделать вдох.
Я тем временем шагнул в спальню, где, со слов “наседки”, находилась очень голая женщина. Такая голая, что даже милицию нельзя впускать.
Вошел в комнату, и вдруг над головой что-то мелькнуло. Сработала реакция боксера. Если что-то мелькает, значит, надо уворачиваться. Резко ушел в сторону нырком, и вовремя.
Над макушкой просвистел увесистый предмет, чиркнув по волосам. В следующую секунду я выбросил “двоечку” в сторону предполагаемого противника, но не попал. Там уже никого не было. Зато в углу жалась девушка с увесистым вентилятором из литого алюминия в руках. Вот сучка, чуть меня по башке советским прибором не отоварила!
— Бросьте вентилятор, сопротивление бесполезно, — проговорил я фразу из боевика девяностых, хотел добавить еще “вы окружены”, но посчитал лишним. Как я могу ее один окружить? Каткова что-то совсем было не видать. Тылы, наверное, прикрывает. Глубокие…
Тетя оказалась вполне себе одетой. Блузка и юбка, правда, блуза странно топорщилась из-под пояса, видно, наспех напяливала.
Нападение с вентилятором, кофта наспех, затравленный вид — все свидетельствовало о том, что воительница не собиралась вступать в беседы с органами, а планировала прорываться с боями и даже с потерями (со стороны противника, конечно, таким советским вентилятором запросто черепушку можно проломить).
И только сейчас я смог нормально разглядеть ее лицо, которое показалось до боли знакомым. Япона-матрена! Так это же… Наша подозреваемая. Ну точно! Тот же овал лица, что на фотороботе, тот же взгляд, только волосы не такие пышные, больше на прошлогодние сосульки похожие. Без парика просто.
Между тем, дамочка по моему радостно-охотничьему взгляду поняла, что творится в моей голове, и решила биться до последнего. Снова замахнулась вентилятором, хотя стояла поодаль. “Швырнет сейчас, гадина” — мелькнула в голове правильная мысль. И точно, метнула преступница в меня серебристый снаряд с тремя кожистыми лопастями.
И снова реакция боксера пригодилась. Да и руки относительно хрупкой тети не преспособлены метать вентиляторы и прочие увесистые бумеранги, даже в состоянии аффекта при виде заклятых врагов, правоохранителей.
Полушаг влево с небольшим поворотом, и вентилятор, вращая лопастями, неуклюже пронесся мимо, будто винтовой истребитель довоенных времен. Но он не впечатался в стену. Как ни странно, стука и грохота не послышалось за моей спиной. Он врезался во что-то мягкое.
— А-а-а!!! — судя по истошному воплю сзади, он угодил в человека, а вернее, в швейцара (просто Катков бы иначе вопил – удивился бы больше).
Я обернулся, на полу в коридоре прохлаждался скорчившийся Войнов. В обнимку с вентилятором. Прибор пересчитал ему несколько ребер и, скорее всего, даже сломал парочку.
Муки любовника нисколько не смутили мошенницу. Она и глазом не моргнула, даже сочувственно не поморщилась и слезу не пустила, а просто, воспользовавшись возникшим замешательством (во всяком случае, она так считала, но я-то был начеку) бросилась напролом в коридор.
Не знаю, на что она рассчитывала. Либо я такой прозрачный, либо она такая безбашенная. Но, естественно, прорыв блокады не получился. Я поймал ее за шкирку, как шкодливого котенка. Придавил к стене и щелкнул наручниками на ее запястьях. Первый раз женщине браслеты надеваю. Ни золотых, ни стальных не приходилось водружать.
Из глубины коридора показался Катков. Увидев, что враги повержены, он деловито подошел к скулящему швейцару:
— Вставайте, вы проедете с нами.
— А-а!.. — выл тот, корчась от боли. — Вы за это ответите! Это ментовской беспредел!
— Пишите, гражданин, заявление, — я схватил его за шевелюру и потянул вверх, помогая подняться. — На вентилятор или на того, кто его пульнул. Вот на эту гражданочку, например. Кстати, кем она вам приходится? Любовница? И подельница в одном лице?
Тетя молчала, а швейцар норовил наговорить лишнего:
— Мы ничего не сделали, вы ничего не докажете!
— Посмотрим, — я подтолкнул Войнова в комнату, одеваться, а сам уже перебирал в голове адреса потерпевших, которых надо срочно вызвать на опознание.
Запихав в машину, повезли парочку в отдел. Войнов поначалу упирался, верещал, чтобы в больницу его везли, дескать, ребра у него переломаны, и органы его внутренние упали на самое дно (дно чего — не уточнил).
Чтобы он заткнулся, пришлось залепить профилактический подзатыльник и пригрозить двухдневным допросом, в ходе которого он не то что травмпункта не увидит, но и в туалет даже не выпустят.
Михаил смекнул, что меня не разжалобить, и, наконец, припух. А его подружка тихо крысилась на нас на заднем сиденье, стиснув зубы, молчала, ну просто как Зоя Космодемьянская. Крепкая барышня, придется с ней повозиться. Но если потерпевшие на нее прямо укажут, то и показания ее признательные не слишком-то нужны, тем более, пальчики тоже, скорее всего, ее окажутся.
Приволокли добычу в отдел. Сначала допросили швейцара, он более хлипкий оказался. Хотя первое время пытался заднюю включать. Тогда я напомнил ему про сломанные ребра и рассказал страшную историю, как один такой же поломанный время тянул с обращением в больницу, и сломанное ребро в один “прекрасный” момент прокололо легкое, и бедняга откинул коньки от пневмоторакса. Это подействовало. Войнов тут же выложил нам, как с подельницей Машкой Мухиной обували они состоятельных клиентов ресторана “Острава”.
Горохов слушал его сбивчивый, прерываемый вздохами и ойканиями рассказ так внимательно, будто это была премьера остросюжетного радиоспектакля.
Схема проста, но гениальна. Он высматривал подходящих, одиноких мужчин, что посещают ресторан, как рабочий заводскую столовку. Здоровался и знакомился с ними. Умело перебрасываясь парой дежурных фраз на входе, узнавал о роде их деятельности. Его подельница в это время наблюдала за потенциальными жертвами из тихого уголка обеденного зала, непринужденно потягивая вино. Изучала повадки будущих жертв, отмечала их тягу к прекрасному (то есть, блондинкам или брюнеткам), запоминала внешность. Адрес узнавала через горсправку и перевоплощалась: для каждого клиента индивидуально в женщину его мечты.
Для кого-то она была горячей абитуриенткой, для кого-то строгой учительницей, для кого-то чиновницей. В общем, спецом широкого профиля оказалась Маша Мухина, 1955 года рождения. Если бы мы снимали кино, нам потребовалась бы целая команда сексуальных спецагентш.
Зафиксировав протокольно показания, Горохов отдал Войнова Старикову, поручив под конвоем все-таки свозить в травмпункт.
Настала очередь допроса главного персонажа. Подозреваемая оказалась не местной. Приехала из деревушки. Анкетные данные она не скрывала, паспорт оказался при ней, в сумочке, и проблем с установлением личностью не возникло.
Оказалось, что после школы она закончила одно из Волгоградских ПТУ, недолго поработала на тракторном заводе, но потом решила, что такое занятие не предел ее мечтаний, и уволилась. Вот почему мы не нашли её ни в каких картотеках театральных – просто самородок какой-то, из тракторного, да на криминальные подмостки! Так и хотелось присвистнуть да закричать: браво! Но Мухиной мои овации были вовсе не нужны.
Тем более, что дальше рассказ ее обрывался, мол, познакомилась в ресторане с Войновым и жила у него. Ничего такого не делала и знать ничего не знаю, гражданин начальник. Доказательная база у нас была хорошая, и ее показания погоды не делали, но Горохову уж очень хотелось все закончить красиво. Штрихом профессионала. Не привык он, чтобы виновные не признавались.Не для того, понимаете ли, такой отдел придумывал да пробивал, и дельце это отыскивал.
— И зачем тебе это все надо было? — сетовал он, пыхая сигаретой и играя в сочувствующего полицейского. — Молодая, красивая, умная, вся жизнь впереди, а ты с мужиков деньги тянула…
— Ничего такого я не делала, — пробурчала Мухина.
— Мария Денисовна, — следователь протянул ей сигарету. — будете? Я понимаю, что вы хотели более красивой для себя жизни, чем вставать каждое утро к гудку Волгоградского тракторного. Мне ваше признание не нужно, мне просто самому интересно, не как следователю, а как человеку… Это же спать со всеми подряд приходилось ради денег.. Тьфу!.. Совсем себя не цените. Хуже чем, извиняюсь, проститутка. Те хоть честно “работают”, а вы…
— Вы ничего обо мне не знаете, — дернулась Мухина, сверкнув злыми глазищами (зацепил-таки Горохов ее потаенную струнку). — Я школу с медалью золотой закончила, а меня родители в ПТУ отправили. Чтобы вернулась в деревню не каким-нибудь бесполезным экономистом, а человеком нужным, со специальностью рабочей. Настоящая работа чтоб была, – она зло передразнила то ли мать, то ли отца. – Но я закончила и назло им домой не вернулась.
Горохов только руками развел.
— А сами все-таки пошли на завод?
— А куда мне еще с таким образованием? Только на завод и в продавцы. А я вообще о сцене мечтала… В конкурсах самодеятельности областных в школе побеждала, — Маше вдруг захотелось выговорить наболевшее. — Меня даже в Артек отправляли, как победительницу, а тут – ПТУ…
— И ты решила использовать свой талант в преступных целях, — Горохов закурил еще одну сигарету, не то чтобы ему хотелось так курить, просто, чтобы из ритма допроса не выпадать, будто он не следак вовсе, а товарищ, который беседует и непринужденно дымит.
Тоже, вроде как, своя мизансцена.
— Они сами мне деньги отдавали, я ничего не воровала.
— Согласен, — подбодрил ее следователь. – Ты действовала тонко. Честно говоря, я восхищен. Но, сама понимаешь, такое безобразие Москва терпеть не будет в преддверие Олимпиады. Сегодня ты директора фабрики облапошила, а завтра иностранца какого-нибудь обанкротишь, а он потом скандал на всю мировую общественность поднимет. Так что придется тебе, Машуня, на путь исправления вставать, отсидишь свое, выйдешь с чистой совестью – и в Щукинское поступай. Глядишь, может, и осуществится мечта твоя.
— Старая я тогда уже буду, когда выйду.
Кажется, она спорила уже из чистого упрямства. И слова Горохова, и наш с Катковым пораженный, да чуть ли не восторженный вид как-то задобрили её, примирили с тем, что уже произошло, уже сделано.
— Если со следствием сотрудничать будешь, то немного дадут, – продолжал спокойно увещевать Горохов. – Еще и условно-досрочно можно выйти. А в Щукинском у меня одноклассник преподает. Как надумаешь, могу вас свести. Через несколько лет, конечно…
— Ладно, пишите… – вздохнула Маша с грустью и надеждой. – Все расскажу…
Вот так и без Светы удалось раскрутить самую громкую мошенницу Волгограда. Катков ее дактилоскопировал и сравнил пальцы со следами, изъятыми по остальным эпизодам.
Заключение клепал всю ночь. Как и положено, с фототаблицей с разметкой частных признаков на фотках следов и отпечатков, с контрольными фотоснимками, сделанными по правилам масштабной фотосъемки. Для этого пришлось воспользоваться фотолабораторией Главка. Проблем теперь с таким вообще не было. Ревягин даже отрядил в помощь Каткову лучшего дактилоскописта, но Алексей никому такие дела не доверял, а позволил ему лишь вырезать фотки по размеру и шлепать их, как аппликацию, в приложение к заключению.
Экспертиза получилась красочная (разметка совпадений красной пастой делалась), наглядной, а выводы не вызывали сомнений и гласили, что следы рук произошли от гр-ки Мухиной М.Д.
В Волгограде мы пробыли еще пару дней, пока Никита Егорович заканчивал подбивать материалы дела, предъявил обвинение подозреваемой, провел пару очных ставок, избрал меру пресечения для мошенницы (заключение под стражу, естественно), снова ее допросил уже в качестве обвиняемой и передал дело местным.
Пока он возился с бумажками, у нас выдался свободный день, и мы смогли погулять по городу-герою. По тем местам, где обязательно должен побывать каждый советский человек. Я пригласил Свету на импровизированную экскурсию, но за нами увязался Алексей. Истоптали ноги, излазив район Мамаева кургана (господствующей высоты, за которую бились наши отцы и деды), посетили Родину-мать. Сейчас это самая высокая статуя в мире, таковой она будет оставаться еще лет десять, пока буддисты своих идолов не настряпают. Прогулялись по Набережной, восхитившись просторами водной глади матушки-Волги и ширью берегов русских.
Никита Егорович пару вечеров где-то пропадал, утром выглядел помятым, жевал серу, но был в прекрасном настроении. Наверное, обсуждал в сумерках былые времена с Ревягиным, за рюмкой чая в каком-нибудь ресторане. Наверстывал упущенное. Приказом главка Евгений Сергеевич торжественно вручил Горохову наградной офицерский кортик с именной гравировкой за достигнутые успехи в оперативно-служебной деятельности и поддержании правопорядка.
В общем, последние дни провели с пользой, а потом вернулись в Москву. В аэропорт нас повез Ревягин лично, сев за руль теперь уже не нашей черной “Волги”.
— Ну, звони, пиши, — похлопал Евгений Сергеевич по плечу Горохова в зале аэропорта. — Будешь в наших краях — заскакивай…
— И ты не забывай старого друга, — Никита Егорович хотел пожать руку, но, махнув пятерней, притянул к себе тушу полковника и обнял. Тот заключил его в ответные объятия. Как они вообще жили все это время друг без друга?

***

Вернувшись в Москву, Горохов дал нам пару выходных. Как по мне, конечно, это лишнее. В Новоульяновск я смотаться не успею, а в Москве одному куковать – как-то не очень. Не нажил еще здесь друзей. Разве что Света… Можно было ее позвать сгонять на ВДНХ, или в парк Горького, но она укатила с родителями на дачу. Давно предков не видела.
Про свою личную жизнь психологиня не распространялась. Деликатно молчала. Но я понял, что живет она с родителями и, судя по рыжим шерстинкам на ее одежде, еще и с котом.
Я лежал на кровати в своей общажной комнате на Войковской и от нечего делать перечитывал “Человека-невидимку”. Роману Уэллса скоро сто лет исполнится, а в СССР он пользовался до сих пор бешенной популярностью. Я выцыганил книгу у соседа по секции. Решил приобщаться к миру литературы. Книг я давненько не читал, но отсутствие телека, интернета и прочих инфопомоек потихоньку перетягивало меня в стан прекрасного…
Уже вечерело. Через распахнутое окно было слышно, как позвякивают трамваи. За книгой я даже начал впадать в дрему, как вдруг вздрогнул от неожиданного стука в дверь. Не сильного, но твердого, как железо.
— Открыто! — недовольно буркнул я и сел на кровати.
Дверь скрипнула, и проеме появился серенький субъект в мышинном плаще, в горловине которого стрелковался узкий галстук. Фетровая шляпа и отглаженные брюки выдавали в нем дядьку солидного, возраста примерно первых седин. С виду похож на номенклатурщика, чиновника или другого директора молокозавода.
— Разрешите? Андрей Григорьевич, — сухо улыбнулся гость тонкими, как у Гитлера губами.
Определенно, это не чиновник и не зав кукурузного поля — взгляд слишком колюч. Хоть и улыбается вроде, а в глазах холодок. И обращение такое, чисто служивое: “разрешите”. Нехорошее предчувствие екнуло где-то в груди. Что за хрен ко мне приперся, и что ему надо?
— Вы кто? — по-хозяйски бросил я, не вставая с кровати.
Не хотелось оказывать много чести непрошенному гостю.
Тот, словно ожидая такого вопроса, нисколько не смутился, снял шляпу:
— Может, я все-таки войду, и мы поговорим? Не в коридоре чтобы…

Глава 14

— Входи, — кивнул я, специально назвав гостя на ты, уже догадываясь, чьих он будет.
Незнакомец вошел, с особой тщательностью прикрыл за собой дверь и вытащил конторские корки. Развернул:
— Родионов Владимир Владимирович, капитан КГБ.
Он поспешил убрать ксиву, но я остановил его, протянув руку. Проверил его реакцию. Если ксива поддельная, а он не конторский, я это быстро увижу по одной простой причине. В большинстве случаев гражданский человек отдает удостоверение в руки тому, кто пытается его рассмотреть. Потому что привык отдавать паспорт служащим в сберкассе, на почте, в аэропорту. Но этот руку сразу отдернул и задержал удостоверение в раскрытом виде перед моим лицом, чтобы я мог внимательно разглядеть:
— Извините, Андрей Григорьевич, в руки давать не положено. Сами знаете.
— Знаю, — кивнул я, вчитываясь в строки ксивы, вглядываясь в огромную красную печать почти на половину разворота и прочие защитные элементы.
Вроде настоящее. Поддельное я видел один раз, у того мошенника, что нахлобучивал номенклатурщиков. Тот самый, который деньги в детдом переводил и этим напомнил мне легендарного Деточкина.
— Проходите, присаживайтесь, — я кивнул на стул возле стола, а сам остался сидеть на кровати. — Чем обязан?
На всякий случай я осматривал Родионова, ища под плащом выпирающий пистолет. Не сводил глаз с его рук. Если что, придется рубить с плеча и прорываться с боем. В последнее время, особенно после того, что рассказал мне деревенский “проповедник” Погибов, мне почему-то казалось, что комитетские почти раскусили во мне попаданца. Уж слишком лихо я колесил по стране. Хотя устроить переворот и власть просветить не пытался, и спасти СССР пока тоже.
— Вам привет от майора Черненко Алексея Владимировича, — Родионов расстегнул плащ, достал какие-то бумаги.
Я увидел, что никакого пистолета у него нет. Выдохнул с облегчением. Значит просто поговорить пришел. Да и если бы меня пришли вязать, то наверняка целым отделением. А судя по тому, что в комнату он зашел без напарника, то с высокой долей вероятности можно утверждать, что напарников у него нет. Значит, будет о чем-то меня просить. В противном случае уже бы давно уволокли на Лубянку.
— Ему тоже привет, — натянул я фальшь улыбки. — Как он там поживает, в Новоульяновске?
— Алексей Владимирович в Москве сейчас. На повышение его взяли… Давайте перейдем к делу. Вы знаете, где сейчас ваш отец?
Так вот он зачем приперся!.. Про батю моего разнюхать. Неужели Григорий Яковлевич куда-то опять влез? Выпороть бы его, совсем мать не бережет.
— В Новоульяновске должен быть, — пожал я плечами, включив дурачка, но потом спохватился, если домашний телефон матери прослушивается, то они знают про наш с ней разговор об исчезновении отца.
— Нет его там уже как две недели, — капитан прищурился, сверля меня въедливым взглядом. — Неужели вы не знали?
— Мы с ним не особо ладим, — продолжал я на всякий случай поддерживать легенду. — А в последнее время давно не общались.
— Так вот, Андрей Григорьевич, докладываю вам, что отец ваш сейчас находится в г. Ельнинске Пермской области.
— М-да? Очень интересно. И что он там забыл?
— Вот и нам интересно, небольшой провинциальный городок, населения и ста тысяч не наберется. Он редактора местной газетенки “Правда Ельнинска” затиранил. Статейки ему пытался свои провокационные пропихнуть.
— Какие статейки? — я совсем от таких слов опешил.
Нафига моему отцу устраивать революцию в провинциальном Мухоблошинске в дебрях Урала? Я даже города такого не знаю. Возможно, это вообще разросшийся поселок. Но одно я знал точно — батя мой не дурак. Если за что-то взялся в плане журналистики, значит, дело стоящее.
— Статейки антисоветского посыла, в которых усматривается необоснованная подрывная критика в адрес местных властей, – продолжал вколачивать слова, как гвозди, кэгэбэшник
Я не стал отвечать совсем сразу, подождал секунду-другую.
— И что же эти власти там натворили, что настроили против себя журналиста из совершенно другого города и области?
— Вот именно, что ничего. Ну, умерло в том городке несколько человек от лейкоза. Родственники все между собой кровные. Наследственность, так сказать, не обманешь. А он уже всех собак на бездействие исполкома города повесил. Мол, они виноваты в смерти раковых больных.
— От лейкоза умерли? А вам самим не показалось странным, что несколько человек умерло от такой редкой болезни. Что-то я не припомню ни одного из своих знакомых, кто бы страдал таким недугом. А тут сразу несколько скончалось.
— Четверо. Я же говорю. Плохая наследственность, ничего необычного. Бывает…
— Ясно, а от меня-то что требуется, Владимир Владимирович?
— Не могли бы вы образумить вашего отца? По-человечески, понимаете. Пока он дров не наломал. Мы, конечно, сможем его приструнить постфактум, но тогда уже последствия будут. Для него, конечно же. Алексей Владимирович поручил мне вас предупредить. Из уважения, так сказать, к вашим заслугам.
Я вспомнил, как делился с отцом деталями о том странном нападении и разговоре в машине, и что ответил на это отец - про большую игру и инсценировку. Но я от этой игры до последнего намерен был держаться подальше.
— Каким заслугам? Что-то я не припоминаю о сотрудничестве с вами, – спокойно, с легким удивлением ответил я своему гостю.
— Я не про это. Молодой парень, рядовой милиции состоит в межведомственной спецгруппе по раскрытию громких преступлений. Нам известно о ваших подвигах, Андрей Григорьевич.
— Ну, вообще-то я не один эти самые подвиги вершу. Там еще один из лучших следователей, опытный психолог с передовыми методами работы и впридачу Алексей, криминалист имеется.
— Но все же как ловко вы в Хакасии все провернули. Да и нашего бывшего коллегу раскусили. Погибов всегда был немного странным. Его списали по-тихой, а он вон как свою жизнь устроил… Совсем с ума сошел.
Я здорово напрягся, услышав, как легко он упоминает о прошлом Погибова.
— Иван не был сумасшедшим, — возразил я. — Немного одержим — это да, но в уме ясном, все рассчитал, просто ценности у него другие образовались. Не как у среднестатистического советского гражданина.
— А какие ценности у советского гражданина? — неожиданно спросил капитан.
Как-будто действительно искренне хотел узнать мое мнение на этот счет.
Вот паразит… Проверяет меня на вшивость? Действительно ли его Черненко послал, или, может, думает, яблоко от яблони. Решил меня спровоцировать – и с батей под одну гребенку? Хрен разберешь, где сейчас правда, а где подвох… Ну ладно, разочарую я его. Расскажу ему про ценности. “Свобода, равенство и братство” я, конечно, не буду кричать, но кое-что скажу. Без прикрас. Я и на самом деле так считаю. В моем времени многим бы стоило поучиться у нынешнего поколения. Сейчас среди людей в почете чувство справедливости, взаимопомощи. Больше гуманности, патриотизма… А потом, потом станет каждый сам за себя.
— Известно какие, — пожал я плечами. — Семья, Родина и помощь братским народам. Коллективизм, одни словом.
Про партию промолчал. Все-таки многие заблуждались на ее счет.
— Да, да, — пробормотал капитан, — все так, а вот Григорий Яковлевич, похоже, ваших взглядов совсем не разделяет. Вы уж, будьте добры, повлияйте на него. Чтобы нам не пришлось вмешиваться.
Как будто это я его отец, а не он – мой.
— Не могу, — замотал я головой. — У меня служба.
— Вот справка из травмпункта завтрашним числом, что у вас вывих колена. Подлинный больничный позже вам выдадим. Вот билет до Перми на завтра. Это на командировочные расходы, – Родионов разложил на столе бумажки.
— Ого, быстро работаете, — не смог я сдержаться, взял конверт и открыл незапечатанный клапан, там оказались фиолетовые двадцатьпятки. — Видно, уж очень вы хотите меня туда сплавить, раз так подготовились.
— Я лично ничего не хочу, — скривился капитан. — Это все Алексей Владимирович. Ему спасибо скажите.
Я понял по его выражению, что Родионову гораздо проще было бы отца в специальное лечебное учреждение сбагрить для исправления мышления, или привлечь по соответствующей статье, на которую он уже скоро дров наломает. Но, видно, все-таки мой старый знакомый КГБ-шник приказал ему действовать мягче и через меня. Что ж… Похоже на правду. Придется собирать манатки и мчаться выручать батю.
— Хорошо, я позвоню Горохову и скажу, что заболел. Только с вас больничный, не забудьте.
— Обижаете, Андрей Григорьевич… Вот адрес, где остановился ваш отец в Ельнинске.
Он положил на стол клочок газеты, на уголке которой простым карандашом печатными буквами было написано: ул. Суворова, д.6.
— А квартира? — я вертел в руках фрагмент бумаги, — это гостиница или дом на земле?
— Ни то, ни другое, — хитро улыбнулся Родионов. — На месте сами все увидите.
— А вдруг он оттуда уедет, пока я добираться буду?
— Не уедет, он там еще целую неделю пробудет.
— Откуда вы знаете? Мой отец не такой предсказуемый, как может показаться на первый взгляд.
— Я же говорю, Андрей Григорьевич, приедете на место и сами все увидите.

***

На следующий день я притворился травмированным и позвонил Горохову, "обрадовав" его, что почалюсь примерно с недельку на больничном. Тот немного расстроился, сказал, что нам вроде хотят поручить еще одно крайне интересное дельце, и ждать неделю он никак не может. Повздыхал в трубку, приказал усиленно лечиться, не болеть, и чтобы все до свадьбы зажило. Просил держать его в курсе. Я ответил, что филонить не привык, и как только конечность моя предательская, что так неудачно подвернулась, подживет, сразу прискачу на работу, как казахстанский сайгак. Пусть даже если с клюкой придется скакать.
— Ну, ты не горячись, Андрей, — по-отечески проговорил Горохов. — По полной лечись. Мы тебе и так с твоей, как её, пневмонией доходить не дали. Мне нужен здоровый коллектив, а не хромые сайгаки.
Я пообещал, что скоро буду в строю, так как случай не критичный, но ограничить в передвижениях себя нужно. Мы попрощались, и я поспешил в аэропорт.
До Перми долетел без приключений, дорога в воздухе заняла чуть больше двух часов. Улыбчивые стюардессы напоили “Дюшесом”. Запах такой, будто настоящую грушу дессертных сортов схомячил. “Кола”, “Спрайт” и прочие “Мохиты” просто отдыхают. Кола, кстати, скоро появится в Москве – к Олимпиаде. Приживется. Похоже, что навсегда. Хотя кто его знает, как все дальше будет…
В аэропорту роился народ, встречая московский рейс. Много с кусками картона, на которых химическим карандашом или фломастером начертаны приветственные ориентиры для прибывающих: “Слет геологов Урала”, “Конференция работников молочной промышленности”. Сразу ясно и понятно, для чего люди собираются. Это потом начнутся непонятные коучинги и сборища, когда в аэропортах можно будет встретить человека с плакатом типа: “Форум жертв верблюжьей агрессии”, или “Вселенский тренинг парапсихлогов” и прочих вуду-экстрасенсов в третьем поколении.
До Ельнинска добрался на автобусе. Венгерский ”Икарус” казался комфортным после советских “ЛИАзов”. Красные тканевые сиденья приятнее кожи дерматинового крокодила.
Вылез на автовокзале, прошмыгнул через зону ларьков с мороженым и газетами и спросил прохожего, задумчивого старичка в пиджаке с наградными планками:
— Отец, подскажи, как найти шестой дом на улице Суворова.
Тот похлопал на меня морщинистыми веками:
— Случилось чего?
— Нет, а с чего ты взял?
— Так это же милиция.
— Как – милиция? — опешил я. — Не может быть. Там гостиница должна быть или дом жилой.
— Да точно тебе говорю, парень, я там частенько бываю. В вытрезвитель привозят. Правда, отпускают частенько. — Дедок с гордостью погладил наградные планки. — Уважают ветерана. Только когда совсем ни петь, ни рисовать, определяют на казенный ночлег, а так всегда с милицией договориться можно и без протокола со штрафом обойтись. Иди в сторону колокольни пожарной, видишь? Вышка красная, за ней свернешь и увидишь кирпичное здание. Это и будет шестой дом.
— Понял, отец, спасибо, не пей шибко, — почесал я затылок и побрел в указанном направлении.
Вот блин, получается, батю у меня задержали все-таки? Так... Будем рассуждать логически. Родионов сказал, что отец еще неделю там будет, значит, ему дали срок, а раз такой небольшой — административка, получается. За хулиганство какое-нибудь мелкое суток пятнадцать впаять запросто могли. Вот незадача. Придется выручать отца.

Глава 15

Я вошел в здание ГОВД. Усатый дежурный с рябым от застарелых оспин лицом даже ухом не повел. Что-то усердно строчил в журнале за стеклом, надиктовывая себе под нос. Я подошел к вырезу в стене “аквариума” и раскрыл удостоверение:
— День добрый, товарищ лейтенант. Подскажи коллеге, Петров Георгий Яковлевич в изоляторе у вас содержится?
Милиционер наконец оторвал взгляд от писулек и, вчитавшись в строки моей ксивы, немного удивился такому посетителю, поднял брови, но быстро напустил на себя деланно-безразличный вид:
— Ну, какой же ты коллега, у тебя написано в удостоверении, что курсант…
— Звание есть и стаж идет. Курсант тоже сотрудник милиции, так-то, — я поморщился.
Блин, с гражданскими всегда прокатывало. Никто из них в документе дальше фамилии не читал. Надо будет попросить Горохова вымутить мне нормальную ксиву. Была же у меня когда-то внештатника генпрокуратуры.
— Ну есть у нас такой, а что?
— Сможешь нам встречу организовать?
— Не положено…
Он снова уткнулся в свои бумажки, давая понять, что между нами – не только стекло его окошка. Я вздохнул.
— Слушай, лейтенант, помоги. Это отец мой.
— А, ну так бы сразу и сказал. Только нет его сейчас в изоляторе. На работах общественных он вместе с другими суточниками.
— Где?
— На стройке, тут недалеко. На улице Кирова, — дежурный махнул куда-то вдаль. — У прохожих спросишь, где новый микрорайон строят. Подскажут.
— Спасибо, лейтенант.
— Дай сигарету хоть.
— Бросил. Бывай...
— Только я тебе ничего не говорил.
— Само собой, — я поспешил на стройку.
Прошел три квартала, свернул на нужную улицу и оказался перед развернувшейся землей, котлованами и остовами высоток.
Всюду вздымались недостроенные панельки. Судя по этажности (явно больше пяти), это были брежневки, что уже давно сменили тесные хрущевки, потолок в которых расположен так низко, что будто и вправду дышать трудно. Будто в скворечнике живешь. А в этих уже будет лифт и мусоропровод – удобства. И проходные комнаты исчезли, а санузел отпочковал отдельный сортир. Не жизнь, а сказка! Недаром такие будут строить вплоть до девяностых.
На стройке роился рабочий люд, доносился грохот отбойных молотков, стук, лязг и еще какое-то непонятное жужжание.
Я прошмыгнул на территорию без всяких проблем. Забора и в помине не было. Вечером, скорее всего, на стройке обитали стайки ребятни, что пришли в войнушку поиграть и гудрон пожевать.
Обогнул стопки бетонных панелей, составленных, как домино с вкраплением белокаменных глянцевых квадратиков, и очутился перед бетономешалкой, у которой возились двое работяг. Трудились они без энтузиазма и спецодежды. Судя по всему, самые настоящие суточники. У одного рукава рубахи закатаны, и на предплечье машет хвостом синюшная русалка. Советская татуировка выглядела как детский рисунок.
— Здорово, мужики, как Григория Петрова найти?
— Гришку, что ль, — прищурился тот, что с татушкой, попыхивая беломориной. — Он керамзит разгружает. Вон там, видишь оранжевые кучи?
— Ага, спасибо, — я направился в указанном направлении.
По дороге наткнулся на прораба. Судя по его походке вразвалку и подозрительному взгляду, это был именно кто-то из старших. Хотя для прораба он оказался слишком пузат, немыт и небрит.
— Ты кто такой? — замахал на меня короткими ручками руко-водитель.
— Милиция, — осадил я его. — Где суточник Петров?
— А-а… — смягчился тот, а потом скривил пельмени губ. — Уже забирать пришли? Рано же еще…
— Не забирать, этим другие у нас занимаются.
— Ну и ладненько, — радостно выдохнул пузан. — Они и так работать не хотят, я уж думал, день им короткий еще сделали. Вон он, Петров-то.
Я оглянулся и не сразу узнал своего батю. Он и до этого не блистал массой и особой статью плакатного сталевара, а тут что-то совсем осунулся, свитер болтался, как седло на худой корове, щетина разрослась чуть ли не до очков.
Он тоже меня заметил, радостно отшвырнул лопату и поспешил ко мне. Мы обнялись.
— Андрей? — его глаза стали больше очков. — Ты как здесь?
— За тобой приехал, а ты, оказывается, под арестом. Что случилось?
— Окно разбил.
И смотрит как-то в сторону, с прищуром. Худой, облезлый, а точь-в-точь вчерашний школьник.
— В смысле, окно? И за это пятнадцать суток схлопотал?
— Ну да…, – протянул отец.
— Что хрень? Местный суд совсем оборзел? Тут свои законы, что ли?
— Да, нет, — батя хитро улыбнулся, глядя теперь прямо на меня. — Окно исполкомовское было.
— И что? Подумаешь, случайно разбил…
— Не случайно, камень швырнул.
— Чего?
— Ну, так надо было… Долгая история.
— Да я и не тороплюсь вообще-то.
— Пойдем на лавку, покурим, поболтаем. А ты как меня вообще нашел?
— Добрые люди подсказали.
Я не торопился прямо здесь и сейчас ему все выкладывать, но интонацией, твердой, как тот камень, дал отцу намек. Тот быстро сообразил.
— А понял… На тебя сами вышли и попросили меня усмирить? Так?
Я усмехнулся. И правда, в том разговоре выходило почти так. Но стоило все же смягчить. Я ведь юный, только познающий жизнь сын вот этого умника, а не тертый невзгодами попаданец, который мотает на этой земле по счастливой случайности уже второй срок.
— Ну, не то чтобы усмирить, просто помочь добраться домой, – но долго сдерживаться я не смог: – Ты вообще зачем вернулся к матери, если опять смылся? Мы что думать должны? Ни слуху, ни духу. Будто инопланетяне для опытов похитили.
Мы уселись на доску, положенную поперек перевернутых железных ведер с ржавыми дырами вместо днищ.
— Понимаешь, — отец закурил, — не привык я бесполезной жизнью маяться.
— Ага, — я иронично прищурился, сдерживая улыбку. — Тут-то ты много пользы приносишь, правильно, молодец…
— Да погоди ты… Дослушай. Мне написал однокурсник… Витька. Помощи попросил. У него семья умерла, жена с сыном и мать с отцом. И он захворал. Сказал, что их отравили. Представляешь?
— Чем?
— А я откуда знаю, только по бумагам умерли они тихо-мирно от лейкоза. И Витька скончался, не застал я его. Я тут порыл немного и узнал, что лейкозом можно заболеть, если с бензолом долго работаешь или другой пакостной химией. Но резиновых заводов тут нет, значит, и вправду кто-то людей травит.
Голос у него стал глухим и одновременно твердым. Плохой знак.
— Так, может, наследственность? — неуверенно проговорил я.
— Ага, прямо враз взяли и умерли, все разных возрастов. Деды, Витька моих годов, жена молодая, а сынишке – только десять.
— Ну да… Не похоже на смерть от болезни.
— Вот и я так подумал. Приехал сюда и навел шороху. Вначале пошёл в милицию, но там сказали , что вскрытие ничего криминального в причинах смерти не усмотрело. Потом в исполком. Там пальцем у виска покрутили, мол, кому надо травить в советском государстве советских же граждан. Семья примерная была. На доске почета отец мелькал, а мать учительница. Тогда в газетенку местную поперся. Статью накатал. Знал, конечно, что посчитают провокационной, не опубликуют, но думал, хоть с редактором переговорю, он же под цензурой, а значит, связи у него с этой самой цензурой должны быть. Может, что посоветует. Но редактор мужик мелкий трусливый оказался, как шакаленок из Маугли. Он сказал, что даже некрологи отказался печатать по смертям Кирьяновых. Мол, запретили, чтобы слона не раздувать. Но слона из мухи обычно раздувают, из мелочи. А тут никакая не муха. Четверо Богу душу отдали за каких-то полгода. И отправил меня редактор помыться, в баню, то есть. Я ему морду хотел начистить, но там журналистка в кабинете нарисовалась. Молоденькая и чернявенькая, как Ротару. Понимаю, что при свидетелях нельзя. Да и психику “Софии” травмировать не хочется. Пришлось обратно в исполком кандылять. А там уже меня распорядились не пускать. И вахтерша тряпкой половой грозилась и милицией. Я вышел на улицу и камень в окно швырнул.
Отец хмыкнул, и я понял, что, несмотря ни на что, в чём-то он собой доволен.
— Отомстить хотел – окну? — усмехнулся я.
— Ну, ты меня совсем за дурака не держи. Знал, что меня загребут. У меня такой план новый был. Резонанс поднять, а в итоге буря в стакане получалась. Воронок меня, конечно, проглотил и в отделение доставил. Я показания такие стал давать, будто бред сумасшедшего. Что людей славного города Ельнинска травят. Думал, слухи поползут и народ встрепенется. Ан нет! Не стали они такие показания записывать, сделали пометки, мол, от дачи показаний отказался. И от подписи тоже. Хитрые рожи, – отец не выдержал и даже сплюнул. – Состряпали материал по хулиганке и к дежурному судье меня уволокли. А та даже разбираться не стала в мотивах моих пламенных, что побудили швырнуть камень с баррикады. Сразу пятнадцать суток впаяла, и за ремнот окна я еще выплатить должен.
Мы хором вздохнули, только каждый о своем.
— А как ты хотел? Для нее ты сумасшедший дебошир. Что с тебя взять?
Но отец молчал без вины или стыда. Очень твердо молчал и решительно. Потом сказал:
— Надо что-то делать, Андрюха… — и с надеждой посмотрел мне в глаза. — Обещал я Витьке разобраться. Не могу перед покойничком опростоволоситься. Неспокойно ему там будет, — отец ткнул пальцем в небо. — И меня совесть гложет.
— А ты-то причем? Ты сделал все, что мог…
— Не все… Ты вытащишь меня отсюда?
— Нет уж, — замотал я головой. — Давай до звонка. Сколько тебе осталось?
— Пять дней еще, — вздохнул отец. — Черствый ты, Андрей. Людям помощь нужна, а ты…
Я только покачал головой. Папаша, кажется, хоть и понял мои намеки, не вполне понимал, во что ввязался – а вернее, во что ввязал и меня.
— А кто сказал, что я не буду им помогать? Просто без тебя. За тобой и так блюдут. Так что лучше, если ты тут повкалываешь, лопатой помашешь, а я пока разберусь. Только кушай больше, что-то неважно выглядишь.
— Да я и так жру, как Робин-Бобин, — отмахнулся отец. — Не в осла комбикорм, как говорится. Кормят тут, конечно, не как в старом фильме, где студент Шурик на стройке кефиром с булочкой довольствовался, а его подопечный-суточник шашлык уплетал. Но зато три раза в день. А в ИВС-е два раза. Кто на стройку выходит, тех, наравне с работягами, в обед сытно потчуют. Не баландой и не кашей на воде.
— Ну вот и отъедайся на свежем воздухе, а я пока справки наведу об умерших. Расскажи мне все по порядку, я записывать буду – пока, вроде, тебя тут никто не торопит. Кирьяновы их фамилия? Где они проживали?..

***

Нужный дом на улице Большевистской я нашел без труда. Городок оказался компактный. Образовался по случаю разработки гравийного карьера. Рядом с карьером, не отходя от кассы, еще Ельнинский щебеночный завод отгрохали.
Я вошел в подъезд панельки. Дом относительно свежий, лет пять как построили, наверное. Вот и нужная квартира с роковым номером тринадцать. Здесь умирала целая семья, три поколения почти враз. Что за хрень с ними приключилась? Может, ртутью их кто траванул? Самое первое, что надо сделать, это осмотреться на месте происшествия. А там уже прикинуть, что к чему.
Звонок не работал, и пришлось постучать. Тишина мертвая. Стукнул еще сильнее. Прислушался. За дверью никаких признаков жизни. Может, квартиру еще не распределили, и новые жильцы не заехали? Хреново… Надо бы у соседей все узнать.
Позвонил в соседнюю дверь. Время буднее, велика вероятность, что дома никого. Но, на мою радость, за дверью зашаркали тапочки. Неспешно зашаркали, с приволокой. Кто-то в возрасте сейчас мне откроет. Дверь щелкнула замком и распахнулась, не слышно было даже вопроса – кто пришел.
На пороге стояла старушка с не по годам пушистой, но белесой шевелюрой. Этакий одуванчик в халате, на который хочется дунуть. Но дуть я не стал, а бросил улыбчивое “здрасьте”.
Бабушка смерила меня любопытным взглядом и недовольно проскрипела:
— Машки нет… Не знаю, где опять шляется. Об учебе думать надо, а к ней хахали шастают и шастают.
— Я не к Машке, я к вам.
— Ко мне? — бабушка икнула от удивления, но потом сообразила, что нарисовался я вовсе не по амурным делам, и вдруг оживилась. — Ну проходи, чего встал. Чай будешь?
— Не откажусь, — я снял ветровку и прицепил ее на настенную вешалку. Она была в виде рамки из прутков со штырьками, на концы которых накручены черные шарики.
В квартире светло. Ремонт еще сохранился от застройщика. Простенькие обои в василек, на полу не сочетающийся со стенами советский линолеум в желто-коричневый ромбик. Пахло кипяченым молоком и булочками.
Я уже давно перестал удивляться гостеприимству советских граждан. Когда не было интернета, мобильников и прочих зомбоящиков, люди ходили в гости гораздо чаще. И, естественно, без предупреждения. А как предупредишь? Телефоны-то далеко не у всех имеются, а голубиная почта уже в прошлом. Так что считалось нормальным, если гости нагрянули нежданно-негаданно. Да еще и с детьми, с селедкой и трехлитровой банкой пива. “Званные” вечера тоже были, конечно, но такие посиделки приурочивались к праздникам. И даже открытки в киосках “Союзпечати” продавались с надписью “Приглашаем в гости!”
— Меня Людмилой Петровной зовут, — мы прошли на кухню, и бабуля щелкнула под чайником на плите пьезозажигалкой на длинной ручке в красной пластмассе. — А чего пришел-то?
— Из милиции я. Насчет ваших соседей пришел поспрашивать.
— Ну, наконец-то! — всплеснула руками бабушка. — Заинтересовались власти. А я говорила, а мне не верили… Ах, какие люди были замечательные эти Кирьяновы!
— Что говорили?
— Иди руки сперва помой, — распорядилась хозяйка. — Имя есть у милиции?
— Андрей, — я сходил в ванную. — Ну, рассказывайте, Людмила Петровна. Я вижу, у вас своя есть версия смерти Кирьяновых.
— А как же, — кивнула та. — Только мне никто не поверил, а тут ты пришел. Значит, заявление мое рассмотрели все-таки?
— Рассмотрели, — со знающим видом кивнул я. — Только я хочу услышать от вас все лично. Для того и пришел.
Я весь превратился в слух, однако хозяйка выкладывать не торопилась. Разлила чай и выставила на жестяном подносе с росписью под хохлому домашние булочки с маком. Запах такой, что я чуть не забыл, зачем пришел. Давненько я не пробовал домашней выпечки.
— Порча на Кирьяновых, — вдруг выдала бабулька, когда я уже сидел с полным ртом.
Я чуть не подавился. Блин! А так хотелось найти зацепку. А оказалось, гостеприимная хозяйка сказками будет потчевать.
— С чего вы взяли, что порча? — я сделал вид, что мне жутко интересно, но послушать колдовскую версию не помешает, для полноты картины, так сказать.
— Бесова отметина у них в квартире. Я частенько в гости к Кирьяновым хаживала. Так вот. В спальне у них на стене знак круглый появился. Будто черным помазан.
— Плесень, что ли? — предположил я.
— Да какая плесень? Она же белая!
— Ну, не скажите, черный аспергилл, например, совсем не белый.
— Да не грибок это был. Стерли пятно соседи, закрасили. А оно через месяц снова вылезло. Тогда обои они поверх наклеили. Самые лучшие в городе нашли. Из толстой бумаги. Так пятно опять вылезло. Аж бумага обуглилась.
— Может, ребенок баловался спичками?
— Кирьяновы тоже так считали. Да только когда их сынишка умер, они снова залепили пятно. На этот раз газетами с клейстером, а после обоями.
— И что? — тут у же у меня неприятный холодок пробежал по спине.
— А чернота снова полезла. И, главное, круглая, будто по циркулю обведена. Хотя границы нечеткие. Я же говорю, бесова метка. Мне мать рассказывала, что такая появлялась у них в деревне в избах тех, кто вскоре помереть должен.
Хозяйка посмотрела на меня долгим взглядом – вот, мол, теперь веришь? Я подумал, что охотой на ведьм нам заниматься не по чину, но виду постарался не подавать. И вообще, как говорил Шерлок Холмс, надо искать мотив. Но потом всё-таки повел плечами, как от сквозняка.
— Чертовщина какая-то. А как эту метку посмотреть можно? В тринадцатой квартире сейчас живет кто-нибудь?
— Никого нет пока. Но у меня доступ есть, — заговорщически проговорила бабуля. — Ключи мне управдом всучил, я всегда дома почти. Ведь мало ли что с квартирой может случиться. Воду прорвет или газа утечка. Чтобы доступ всегда был.
— Так, значит, покажете бесову метку?
— Пошли, коли не боишься. Только долго находиться возле нее нельзя. Порча на тебя перейти может. Я-то пожила уже, а вот ты — такой молоденький…
— Мы недолго, — заверил я. — Пошлите скорее…
Наспех дожевав булку и выхлебав чай, я засобирался. Людмила Петровна взяла на серванте ключ с огромной скрепкой в проушине и обулась в модные галоши с красной байковой подкладкой. Такую обувку придумали буржуи еще лет сто назад, но особенно популярной она стала в СССР. Их носили и на босу ногу, и на валенки.
Вышли на лестничную клетку. Людмила Петровна подошла к соседской двери и вставила ключ в замочную скважину, но поворачивать его не торопилась. Оглянулась через плечо, передернув худенькими плечами.
— Ты точно хочешь увидеть бесову метку?.. — вздохнула она. — Молодой такой еще. Жить да жить…

Глава 16

— Открывайте уже, Людмила Петровна, чему быть, того не миновать, — сказал я вслух, а про себя добавил: я, так-то, тоже пожил. По местным меркам совсем немало. Но вот умирать вообще не хочется. Умирал уже раз, хватило на всю жизнь.
Бабуля отперла дверь и вошла в тринадцатую квартиру первой. Смелая женщина. Я шагнул следом и сразу очутился в полумраке холодного жилища. Почему-то было зябко. Отопление, что ли, здесь отключили? Но не было раньше краников на батареях в советских квартирах, чтобы вырубить одну – если только всем стояком. Странно.
Затхлый воздух коснулся ноздрей. Пахнуло сыростью и тленом. Я поежился:
— Почему здесь так холодно?
— Потому что смерть поселилась, — на полном серьезе выдала бабуля и многозначительно на меня посмотрела, будто хотела, чтобы я проникся всей этой мистической хренью. Я, конечно, не верю в темные силы, но дыма без огня не бывает. И потом, как-то же я попал в прошлое. Значит, существует все-таки нечто, что находится за гранью понимания.
Мы прошли в зал. Просторная комната с диваном, на тумбочке “Рубин” с выдвижными рожками комнатной антенны. Сервант с хрусталем и фотографиями за стеклом. На стене аляпистый ковер в красных тонах, на полу палас в серый узорчик. Всё как везде, в доброй половине квартир, ничего необычного, если не считать, что на подоконнике засохла герань в треснутом глиняном горшке.
Бабуля огляделась, подошла к стене и осторожно потрогала ее:
— Ничего не пойму, здесь бесова метка была, а теперь нет ее!
— Как – нет? — я внимательно разглядывал гладь обоев. — Куда же она делась? Сами же говорили, что проявляется сквозь бумагу и краску. А тут ремонта, вроде, не было… Нет следов заплат и переклейки.
— А я откуда знаю. Бесовщина, одним словом, — Людмила Петровна перекрестилась. — Пойдем, парниша, отсюда скорее. Что-то на душе неспокойно.
— Подождите, — я вертел головой в поисках метки, не выдумала же она ее, в самом деле. — Может, вы комнаты перепутали?
— В зале пятно было, — заверила бабушка. — возле телевизора. А сейчас там нет ничего. И следа даже никакого…
Но я на полпути останавливаться не привык, да и без всякого пятна, или метки, я собирался сюда попасть и оглядеться.
— Давайте на всякий случай осмотрим остальные комнаты, – настоял поэтому я. Спорить с милиционером дама не стала.
Спальни и детская, однако, тоже оказались с мебелью.
— Странно, — удивился я. — А почему родственники вещи не забрали? Неужели нет никого у Кирьяновых?
— Потому что вещи порчены. Нельзя ничего нести в дом из квартиры такой. Вот и боятся люди отсюда что-то забирать. Да вообще, заходить сюда опасаются.
— А вы почему не боитесь? Уж не ведьма ли вы сами? — пошутил я.
— Мать у меня ворожила, а я так, балуюсь иногда, — на полном серьезе ответила бабушка. — Старая я уже, чтобы смерти бояться.
— Ну не скажите, вы еще бодрячком. Сколько вам? Шестьдесят? — спросил я, намеренно занизив возраст бабульки примерно на десяток лет, чтобы вышел комплимент какой нужно, но все равно не рассчитал.
— Восемьдесят три.
— Ого, — присвистнул я. — Ни за что бы не подумал, — теперь уже без лукавства и с некотрым восхищением проговорил я.
А бабуля – молоток. Живчик. Можно сказать, почти долгожитель, если учесть, что средняя продолжительность жизни в СССР (за некоторым исключением), как правило, не переваливала за семьдесят лет.
— Я еще государя видела, — с гордостью заявила Людмила Петровна. — А скольких вождей потом пережила!
— И еще многих переживете, — заверил я. — Только никакой чертовой метки здесь нет. Значит, все нормально с квартирой.
— Не чертовой, — поморщилась бабуля, — а бесовой.
С таким раздражением, будто я березу с ёлкой перепутал или шапку с живой кошкой.
— А какая разница? – отмахнулся я. – По мне, что черт, что бес — один балбес.
— Разница есть, бес, если для нас с вами, страшнее черта. Бес – злой дух и вселяться в человека может.
— Да нет здесь никаких злых духов, и пятна вашего нет. Сами посмотрите! А вообще, было ли оно?
— Ты мне не веришь? А зря…
Людмила Петровна, сокрушаясь, покачала головой.
— Кто еще может подтвердить ваши слова? Кто видел сей казус на стене?
— Да никто, вроде, — сокрушенно пробормотала бабуля. — Умерли все… Хотя, погоди! Работников ЖЭКа вызывали же Кирьяновы. Когда закрасить не могли стену. Но они не отреагировали. Сказали, что дом еще не старый и стены отпотевать могут, вот и ползет чернота на сырость. У них и можешь поспрашивать.
— Хорошо, обязательно спрошу. А тепрь пойдемте уже. Что-то я совсем тут замерз.
Мне хотелось уже завершить это эксцентричное знакомство – пусть старушка хоть зелья из жуков и совиных перьев варит, только без меня. Мы вышли на лестничную площадку. Навстречу попалась растрепанная женщина. Глаза шальные, лицо осунувшееся, ветровка нараспашку. Она торопливо отперла соседнюю с тринадцатой квартирой дверь и, даже не поздоровавшись, шмыгнула туда. Бам! Дверь с грохотом за ней захлопнулась.
— Что это с ней? — я недоуменно проводил ее взглядом. — Будто не в себе… И в авоське не продукты, а лекарства какие-то. Но на больную она не похожа. Вон как промчалась по ступенькам. Как на пожар.
Моя провожатая на секунду оглянулась на меня, видно, размышляя, когда это я успел все заметить, но не дала мне слишком долго чувствовать себя умным и подкованным.
— Да Вера это, соседка наша. С дочкой живет, подростком. Болеет у нее Ирка. Вот горе-то для матери. Второй месяц хворь не отпускает.
— А что за хворь? — насторожился я.
— А никто не знает, — пожала плечами Людмила Петровна. — Тошнит, голова кружится, устает быстро. В общем, в четырнадцать лет слабость напала. Уж каким только врачам она ее не показывала, какими только лекарствами она ее не пичкала. Все одно не помогает.
— А врачи что говорят?
— Что все нормально, мамаша, не беспокойтесь. Бывает такое в переходном возрасте, мол, организм растет и перестраивается, гормоны и прочие казусы в кровь выбрасываются. Потерпите, все пройдет.
— Может, и правда? — я задумчиво поскреб отросшую щетину на подбородке. — Возраст такой…
Не хватало ещё мне тут начать разбираться в медицине, чтобы отличить россказни и страхи от реального бедствия.
— Да какой – такой? — всплеснула тем временем руками Людмила Петровна. — Я в энтом переходном возрасте своем за сохой и бороной ходила. Сено косила, коров доила и ни о какой слабости и не помышляла даже. Вот думаю, все-таки метка эта бесова как бы в Верину квартиру не перекинулась. Они же за стенкой от Кирьяновых живут. Чует мое сердце, погань черная там теперь…
— Сказки все это, — поморщился я, — спасибо за вам уделенное время, Людмила Петровна, за чай с булочками. До свидания.
— Не веришь, значит, — опустила худенькие плечики старушка, кутаясь в шаль. — А зря… Своими глазами я пятно это видела… Ума не приложу, куда оно делось… А Ирку жалко. Девчонка учится хорошо и на скрипке играет. Но сейчас уже не пиликает давно…
— Почему?
— Так болеет же, говорю.
Смутные сомнения закрались в мою душу. Что-то явно здесь не так. Вымерла целая семья за короткое время. Странная бабуля твердит про злых духов, но в то же время соседская девочка чахнет. Совпадение? Может быть. Только не верю я в такие совпадения. “Потомственная ворожея” заронила в меня зерно сомнений. Что за чертовщина здесь происходит?
— Пожалуй, я наведаюсь к Вере, – окликнул я Людмилу Петровну, которая уже решительно шаркала к себе. – Как она с гостями незваными обращается, не знаете? Поможете контакт с ней наладить? Вам-то она откроет.
— Нет, уж! — фыркнула бабушка. — Дальше сам. Не веришь мне, вот и иди один.
— И вам до свидания, Людмила Петровна.
Бабулька явно на меня обиделась и поспешила скрыться в своей квартире, а я позвонил в соседнюю под номером четырнадцать. Дверной глазок внимательно меня осмотрел. Я это нутром чувствовал и видел по погасшему блику в его центре. Но мне никто не открывал. Я постучал еще раз. Деликатно, но настойчиво. Дверь откинулась на цепочке, и в щели появилась уставшее женское лицо с темными кругами под потухшими глазами:
— Что вам нужно?
— Извините, — я достал удостоверение. — Я по поводу ваших соседей из тринадцатой квартиры. Можно поговорить?
— Умерли они… — бросила та и хотела закрыть дверь, но я мягко подхватил ее за ручку и не дал захлопнуться.
— Я знаю. И это очень странно. У меня будет несколько вопросов.
— А мне какое дело? — устало и без злобы проговорила хозяйка квартиры.
Дверь она больше закрыть не пыталась, но создавалось ощущение, что буквально каждое слово разговора со мной дается ей с трудом. Через силу.
— Прошу прощения, но возможно, это окажется связано и с вашей дочерью… Когда она заболела?
— А… Эта старая сплетница уже растрезвонила, — Вера отрешено кивнула на квартиру Людмилы Петровны. — Везде сует свой нос…
— И все-таки, расскажите, пожалуйста, подробнее о болезни вашей дочери.
— А вы что, врач? Вы же из милиции.
Хозяйка четырнадцатой квартиры уже и не знала, какие силы могут меня прогнать с ее порога. Я привык не сомневаться, но все-таки мне было жаль настаивать сейчас на беседе.
Сделав небольшую паузу, я произнес чуть тише:
— Я тот, кто, возможно, сможет вам помочь. И врача, если надо, найду нормального…
— Входите, — дверь брякнула откидывающейся цепочкой.
В квартире полумрак. На улице сумерки, но свет хозяйка включать почему-то не торопилась.
— Только тише, — прошептала она. — Доченька спит. Всю ночь ее рвало. Вот только сейчас уснуть удалось.
— Всю ночь? Так вам в больницу срочно надо.
— Не верю я уже нашим врачам. Сколько раз скорую вызывала, послушают, пощупают. Мол, отравление пищевое, ничего страшного.
— И давно все это у вас началось?
— Да уже несколько месяцев. Как сюда переехали, под новый год это было.
— Ясно. А комната вашей дочери где находится?
Хозяйка тихо махнула рукой.
— Вон там, где дверь закрыта.
— То есть, она граничит с тринадцатой квартирой?
— Да.
— Черт…
— Что такое? — встрепенулась Вера.
— Пока сам еще не знаю, спасибо вам большое. Я еще вернусь. До свидания.
Я вышел на площадку и прямиком направился к двери квартиры Людмилы Петровны. Нажал на кнопку звонка. Дверь открылась мгновенно, старушка, очевидно, стояла под ней и осматривала окрестности через глазок.
— Извините, это опять я. Готов выслушать вас про переход бесовой метки из квартиры в квартиру.
— Ты же только что говорил, что не веришь, — ехидно сощурилась бабуля.
— Каждый имеет право на ошибку, — примирительно улыбался я. — Поговорим? И ещё – не знаете, никто из соседей комнату не сдает? Если нет, то гостиница в вашем городе имеется?
— Так ты не местный, что ли? — удивилась хозяйка.
— Командировочный. Из Москвы.
— О как… Тогда входи. У меня переночуешь. Только я не одна живу.
— Я помню. С Машей, которая где-то шляется.
— Внучка моя, — вздохнула бабушка. — В техникуме учится, на последнем курсе, а в голове одни шуры-муры. Она поздно приходит. Никак не могу к порядку приучить шаболду такую, взрослой себя считает. Оно и понятно. Я в восемнадцать тоже шибко взрослой себя считала.
Людмила Петровна любезно накормила меня ужином. Наваристые щи из квашеной капусты со сметаной и зажаристый расстегай с треской. А может, это был хек. Я в пескарях не очень разбираюсь.
Нового я от нее больше ничего не узнал. Проболтали еще с ней до ночи, она все молодость свою вспоминала. Я предпочитал молчать и слушать. Постелила она мне в зале на диване. День выдался насыщенным, и отключился я быстро.
Но во сне видел пресловутое расплывчатое черное пятно. Оно расползалось надо мной прямо на потолке. Пятно протянуло щупальца и коснулось меня. Я вздрогнул и проснулся. Утренний лучик пробился сквозь щель в шторах и щекотал глаза, я зажмурился. Не глядя потрогал плечо. Надо же, такое ощущение, что пятно действительно меня коснулось. Продрал глаза, но надо мной нависло гораздо более привлекательное создание, чем чертова метка. Девушка вновь потеребила меня за плечо:
— Просыпайтесь, — улыбалась она. — Бабушка уже блинов напекла. К столу ждет.
Я приподнялся на локте.
Девчушка отпорхнула на шаг назад, но уходить не торопилась. Из одежды только футболка с чужого плеча, слишком длинная. Под ней угадывалась точеная фигурка. Нижний край футболки чуть прикрывал верх бедер. Белокурая дива ничуть не смутилась, уловив мой взгляд на нижней кромке ее одежды. Казалось, если она сделает шаг, то тряпица откроет взгляду тело за линией дозволенности.
— А вы из милиции? Да? — щебетала Маша. — Как интересно! Расскажете про свое расследование?
— Пока никакого расследования нет, — буркнул я, заставив себя перевести взгляд на ее лицо. — Я просто проверяю кое-какую информацию. И…
Меня прервала Людмила Петровна. Нарисовавшись в проеме и уткнув руки в бока, прикрикнула:
— Машка, коза бестыжая! Брысь отсюда и штаны надень! Срамота.
Внучка, стрельнув в меня хитрыми глазками, ускакала из комнаты. Умело так, что футболка даже не задралась. Жаль…
— А ты чего разлегся? — переключилась на меня хозяйка. — Морду мой, и за стол. Ты блины с маслом или со сгущенкой будешь? Мед есть еще и варенье малиновое.
Я чуть слюной не подавился от такого предложения.
— А можно со всем попробовать? — улыбнулся я. — Не знаю даже, что и выбрать.
— Можно, — покачала головой бабулька и, нахмурившись, кивнула в сторону скрывшейся Машки. — Вот молодежь пошла нынче. Все им пробовать надо. Никак одно выбрать не могут…

Глава 17

— Привет трудовому народу! — окликнул я работягу в спецовке с пятнами от краски.
Работяга повернул голову и улыбнулся:
— Андрей, сынок, что-нибудь узнал?
— Давай отойдем, — я повел отца в укромный уголок стройки, за стопкой плит мы нашли импровизированную лавку из сложенных одна на другую досок. — Дела невеселые. Чертовщина какая-то творится, в квартире, где проживали Кирьяновы, пусто, а в соседней девочка заболела. Представляешь? И симптомы похожи на те, которыми страдала семья твоего однокурсника.
Я рассказал ему историю про бесову метку и про Людмилу Петровну.
Отец вдруг вскочил с лавки и стал расхаживать передо мной взад-вперед, заложив руки за спину:
— Так я и думал… Ну, да, точно! Это нужно проверить. Срочно!
— Что поверить?
— Как – что? Радиационный фон в квартире!
— Зачем, откуда там взяться радиации?
— Сам подумай, Андрей! Лейкемию вызывает лучевая болезнь, а сейчас еще и девочка Ира с похожими симптомами, а самое интересное, что ее комната находится за стенкой от квартиры Кирьяновых. Ты это сам заметил.
— Неужели бы врачи не определили симптомы лучевой болезни? — пожал я плечами, пытаясь защитить медиков, хотя уже понимал, что батя прав. — Такое в мединститутах с первого курса вдалбливать должны.
— Если бы это была не квартира, а предприятие, где присутствуют изотопы, то конечно. А так, представляешь, обратился в больницу пациент с обычным недомоганием, тошнотой и головной болью. Ну кто подумает на радиацию?
— Ну да. Только четверо уже умерло. Чэ Пэ.
— Нельзя допустить больше жертв, — отец энергично растер виски, чтобы лучше думалось. — Где, говоришь, пятно черное было?
— Да нет там никакого пятна, и не было, скорее всего.
— Черт с ним, с пятном, — отец решительно снял очки, будто собирался с кем-то подраться, и, сжав кулаки, проговорил. — Поднимай СЭС, пусть квартиру обследуют. Эпицентр, скорее всего, в тринадцатой.
Я громко хмыкнул, так что даже ворона сорвалась в небо с дальнего от нас угла плиты.
— Легко сказать – поднимай, — я чесал репу. — Я здесь как гражданский. Неофициально, так сказать, а не в командировке. Что я приду и скажу? Там у вас в доме по улице Большевистская радиация бушует и люди мрут. Ага.
И правда, вот если б я был с группой, расклад был бы иной. Но не исключено, что и тогда были бы трудности. Уж очень у нас не любят паники, а ещё больше – признавать собственные ошибки.
— Надо подумать… — отец сел на лавку и обхватил голову руками. — Вот с пятном было бы проще… Найти его надо – его-то можно показать всем.
— Далось тебе это пятно. Чем проще-то?
— Не знаю пока. Но чую, что это напрямую связано с источником радиации.
— То есть, ты хочешь сказать, в стене замурован радиоактивный изотоп, который облучает жильцов? И еще чернилами какими-то подтекает или еще бог весть какой ерундой?
— Все указывает на это.
Логические доводы – штука хорошая. Но вот всегда ли такие выводы можно к нашей реальной жизни применить? Алексей бы, наверное, сказал, что попробовать стоило.
— Кому это надо, так заморачиваться? – ответил я отцу. – В стену смерть муровать? Хотя… Халатность какая-нибудь или другой казус могли привести к тому, что на заводе, где плиты бетонные льют, что-нибудь случайно туда попало, и…
— Вот и я про то же. Надо что-то делать. Соседние квартиры тоже под угрозой. Это медленная смерть. Прикинься дальним родственником Кирьяновых и поднимай скандал, мол, требую проверить радиацию в квартире сородичей.
— Попробую, — я встал и пожал руку отцу. — Сегодня еще заскочу к тебе. Как восстание жильцов дома подниму, так заскочу.
— Удачи, сын! — пожал в ответ мою ладонь отец.
Я вернулся в злополучный дом, чтобы еще порасспрашивать соседей и заручиться их поддержкой. Может, кто-то еще недомогает. Подошел к подъезду и наткнулся на Людмилу Петровну.
— А я тебя жду, Андрюша! — вскочила она с лавки так резво, будто молодая козочка. — Скорее идем.
— Что случилось?
— Я вспомнила про бесову метку! — бабуля возбужденно жестикулировала, торопливо шагая по ступенькам. — Не на той она стене была, где мы искали. Поэтому мы ее и не нашли.
— Как не на той? — опешил я. — Как можно стены перепутать?
— Просто я помню, что возле телевизора было оно, справа. А сегодня, дура старая, вспомнила, что Кирьяновы этот самый телевизор переставили. Раньше у другой стены он был!
— Так мы все стены осмотрели, вроде, — пожал я плечами.
— Все, да не все! — хитро прищурилась Людмила Петровна, достав из кармана ключ от злополучной квартиры. — Пойдем скорее!
Спорить с ней сегодня было уж точно не в моих интересах. Мы поднялись на этаж, и вошли в тринадцатую квартиру. Вот и зал с телевизором. На противоположной от “Рубина” стене висит ковер с узорчато-красным ворсом. Витиеватые загогулины удобны были, чтобы водить перед сном по ним пальцем, повторяя контуры. Так засыпали многие советские граждане, баранов считать никому в голову не приходило.
— Так вот почему мы нигде не нашли пятно, — воскликнул я. — Понятно, оно под ковром?
— Верно, — кивнула бабуля и ухватилась за его нижний край. — Помоги мне.
Задрав ворсистое полотно вверх, мы замерли. На стене чернело непонятное пятно. Даже ковер немного обуглился в месте контакта с ним.
— Вот оно! — торжествующе выдохнула Людмила Петровна. — Метка бесова…
— Уходим отсюда! — я отпустил ковер и потянул бабулю к выходу. — Здесь опасно.
— А я тебе говорила, а ты не верил! – торжествовала она.

***

Поднять бучу оказалось проще, чем я думал. Я позвонил с телефона Людмилы Петровны в СЭС. Трубку поднял кто-то из сотрудников учреждения, что-то пробурчал, наверное, представился, но я так и не понял, кто он был. Не имеет значения.
— Это врач-терапевт из городской поликлиники, — важно и громко проговорил я. — Моя фамилия Бондаренко. Срочно проверьте дом номер двадцать два по ул. Большевистская на радиационный фон. Ко мне оттуда уже несколько пациентов обратилось с признаками лучевой болезни. И, насколько я помню, в квартире тринадцать в этом же доме умерло несколько жильцов от лейкемии.
— Проверить на радиационный фон? — трубка на несколько секунд залипла от удивления. — Потом пробормотала: — Сейчас заведующего позову.
Через пару минут я повторил свою врачебную легенду уже другому голосу из трубки.
— Да вы с ума сошли? — брызгала слюной трубка мужским гнусавым баритоном. — Какая может быть радиация в жилом доме?
— Еще раз повторите, — спокойно проговорил я. — Как ваша фамилия? Мне нужно в докладной указать, с кем я разговаривал и кому передал тревожный сигнал.
— Какой докладной? — заюлила трубка.
— Фамилия ваша как? — повысил я голос.
— Бельтиков, — совсем сник абонент.
— Мое дело маленькое, — продолжал я наваливать жути. — По клинической картине заболеваний я выявил предполагаемый источник опасности, позвонил куда следует и сообщил. А дальше ваше дело. Докладную на имя главврача напишу, и копия в прокуратуру пойдет для сведения. Чтобы с себя снять ответственность, так сказать, мы-то со своей стороны всё отработали. Теперь двадцать второй дом — это ваши заботы.
— Постойте, что же вы горячитесь? Не надо никакой докладной писать. Мы все проверим. Даже сегодня постараемся. Только вот незадача, у нас дозиметра нет.
— Как – нет?! Безобразие. Что за бардак у вас творится, товарищ Бельтиков?
— Ну, то есть, они есть, но они как бы уже списанные, а новые еще не успели прийти. Не рассчитали маленько.
— Пусть списанные, они же работают?
— Конечно, но офицально в акт обследования мы их внести не можем.
— Вы хотя бы так проверьте, для своего успокоения. А там дозиметр можно и на щебеночном заводе взять. Вместе со специалистом.
— Это тоже мысль, какой, говорите, там адрес квартиры? А ключ у кого?

***

В тот же день к дому двадцать два прикатила “таблетка” СЭС. Оттуда высыпало сразу трое мужчин в странных костюмах — что-то среднее между фартуком и халатом. Из вымышленного терапевта Бондаренко я превратился в обычного зеваку. Вместе с Людмилой Петровной мы наблюдали за действиями сотрудников станции.
Те вальяжно извлекли из недр “УАЗа” металлический ящичек болотных тонов, откинули крышку, пощелкали переключателями. Почесали репы. Выключили прибор. Еще раз его включили. Чуть потрясли.
— Михалыч, что за ерунда? — озадаченно произнес один из них с размашистой прической Элвиса Пресли. — Уже больше, чем двести микрорентген в час. Это раз в десять выше нормы. А мы еще даже в дом не зашли…
— Куриный помет это, а не прибор, — Михалыч, мордатый мужик с носом в красных прожилках, деловито сунул прибор обратно в машину и извлек другой. — На этом сейчас посмотрим. Так... Ох бл*ть! Во дворе радиация?!
Второй прибор показывал то же самое. С толпой зевак я окружил “охотников на привидений” и с интересом наблюдал, не раскрывая свое недавнее терапевтическое прошлое.
— Пошли в дом! — скомандовал Михалыч.
Людмила Петровна не выдержала и подскочила к сотрудникам СЭС.
— Вы в тринадцатую квартиру? У меня ключ есть! Пройдемте.
Процессия затекла в подъезд.
— А сейчас нормально, — проговорил “Элвис”. — Тридцать, можно считать естественным фоном стен.
— Вы в квартиру зайдите! — подначивала Людмила Петровна. — Там еще бесова метка имеется, я вам всё покажу!
— Успокойтесь, гражданка, не мешайте работать, — не отрывая глаз от прибора, пробубнил Михалыч. — Ох! Ептыть! Опять двести! Открывайте дверь.
Возле порога прибор опять показал двести. Бабуля поспешила отпереть замок. Внутрь вошел уже только Михалыч, оставив своих подчиненных за порогом. Через минуту выскочил оттуда как ужаленный:
— Мужики. Тут п*здец! У меня прибор зашакалило. Надо дом эвакуировать!
Как и предполагал отец, в квартире оказался источник облучения. И эпицентром оказалось та самая “бесова метка”. Конечно, никакие это не бесы, но внутри стены явно что-то было.
Шум поднялся знатный. Немедленно эвакуировали всех жильцов дома (чуть позже, после обследования других подъездов, они вернулись, лишь близлежащие квартиры выселили на неопределенное время). Через полчаса на место прилетели представители всех служб и ведомств, только что из общества защиты животных не было никого.
Было решено выпилить кусок стены вместе с пятном. Вызвали строителей, а пятно накрыли свинцовой пластиной. Те выдолбили фрагмент стены и погрузили его в бортовой “ГАЗик” с песком. Кабину тоже отгородили от кузова свинцовой пластиной, а на водителя напялили “передник”. Нервная мужикам досталась работенка.
Как потом, позже я узнал из газет и радио, кусок стены увезли в лабораторию Щебеночного завода. А оттуда его забрали сотрудники Московского института ядерных исследований. Специалисты в выпиленном куске стены обнаружили поврежденную маленькую ампулу размером всего 4х8 мм с радиоактивным цезием-137. По номеру капсулы определили место регистрации изотопа. С учетом, казалось бы, всё было строго.
Оказывается, он должен был находиться в измерительном приборе Ельнинского щебеночного завода, добывавшего щебень в гравийном карьере. Капсулу потерял прямо в карьере один из незадачливых рабочих еще несколько лет назад. Выяснилось, что искали ее недолго. Но, по слухам, качественный щебень из карьера предназначался для строительства Олимпийских объектов в Москве. Сообщение об утраченной капсуле разослали по всем пунктам поставки щебня, на случай, если она всплывет. Но Москва запретила прекращать добычу щебня (подготовка к Олимпиаде оказалась важнее невидимой угрозы), и поиски капсулы вскоре сошли на нет. Так про это все и забылось бы, но злополучная ампула вместе с щебнем попала на завод железо-бетонных плит в Ельнинске, перекочевала в бетон и поселилась в стене панельки, начав свое черное дело.

***

После всей этой истории Людмила Петровна с Машей временно съехали к родственникам в деревню. Прощаясь со мной, хозяйка неустанно благодарила меня и даже назвала внуком. Маша тоже поглядывала с благодарностью, чмокнула меня на прощание в щеку, а затем, улучив момент, пока бабушка отвернулась, чмокнула меня еще и в губы. Быстро так, по-комсомольски, но я почувствовал, как нехотя она от меня оторвалась.
— Адрес знаешь, пиши, — прошептала она на ухо.
— Угу, — кивнул я.
Отец отсидел положенные пятнадцать суток и вышел на свободу “исправившимся” и “все осознавшим” гражданином. Я отправил его домой, купив билеты до Новоульяновска. Перед этим позвонил матери и наказал, чтобы встречала “блудного папашу”, а бате строго-настрого запретил ввязываться в подобные авантюры, не согласовав свои действия со мной.
— Но все же хорошо закончилось! — возмущался он. — Не зря я сюда поперся! Мы спасли кому-то жизнь… Ты сам видел, что могло бы случиться, если бы в квартиру заехали новые жильцы.
— Не зря, конечно, — я назидательно на него посмотрел, как на шкодливого пятиклассника. — Но без меня ты бы так и швырял камни по окнам чиновников и на стройке бы вкалывал. Такие дела сообща нужно делать. Обмозговать сначала.
— Какие – такие? — прищурился отец. — Просто знакомый попросил помочь. И то я не успел…
— Да знаю я тебя, сегодня ты за жизнь однокурсника поехал бороться, а завтра белых медведей от вымирания помчишься спасать.
— А разве они вымирают? — удивился отец.
— Пока нет, но все к этому идет.
— Ну, ладно, уговорил, — улыбнулся отец. — Если надумаю спасать полярных медведей или других пингвинов, обязательно тебя с собой позову…
— Не смешно. Матери букет купи, как приедешь. Вот, возьми денег на него. Не знаю, как ты ее задабривать будешь, злая она на тебя.
— Знаю я один метод, — расплылся батя в небритой лыбе.
— Молодец. Тогда действуй. И побрейся наконец, а то на Бармалея похож…
— Это само собой… Честно говоря, я уже сам по Полине соскучился.
Благополучно отправив папашу домой, я вернулся в Москву, в общагу на Войковской. Комендант общежития вручила мне запечатанный конверт без марок и надписей. Я вскрыл. Внутри оказался больничный с открытой датой. Не обманул Родионов, документ, как и положено, с печатями и на типографском бланке.
Но филонить я не привык и написал в строке (где дата выхода на работу значится) завтрашнее число: 22 апреля 1980 года.
Завтра вторник и день рождения великого человека с бревном. Сто десять лет ему стукнет, юбилей.
Наступает пора всесоюзных субботников, праздников труда, мая, и день Победы скоро. Люблю этот праздник…

Глава 18

Спустя два месяца Горохов распустил нас в отпуск. Сказал, что работать летом – кощунство, да и лучше отгулять положенные выходные и сил набраться, потому как могут в любое время привлечь для охраны общественного порядка на Олимпиаде.
Подготовка к ней действительно вышла на финишную прямую. На футболках, сумках и даже бытовой технике размещали характерную символику в виде мишки, в виде башни со звездой и кольцами в основании и надписи “Москва 80”. Даже открывашки для бутылок и штопоры выпускались с символикой, не говоря уже о вазах, сервизах и прочих самоварах.
Трудно было найти товар ширпотреба без упоминания предстоящих игр на корпусе. Спички, блокноты, щетки для обуви. Все дышало играми. Даже мужские галстуки были с вкраплениями в ткани циферок “1980” между ромбиков и квадратиков.
Не было олимпийской символики разве что на туалетной бумаге. Руководство страны посчитало, что высокие игры не должны спускаться в унитаз.
Лещенко, Боярский, Ротару и другие “барды-врачи” вещали из каждого утюга песни про эту самую Олимпиаду. В торговых точках Москвы размножились “Пепси-кола”, “Фанта”, “Мальборо” из Молдавии, безумно дорогой “Кент” (за трешку) и сигареты с ментолом. Машины такси стали единообразно желтыми, а квас и газировку теперь разливали (к ужасу граненого стакана) в одноразовую посуду. Впрочем, одноразовой она была условно. Посуду скрупулезные граждане не выбрасывали, а забирали домой. Стакан проще помыть, чем даже постирать пакет.
Я вернулся в Новоульяновск и сдал сессию. Проблем с экзаменами не возникло вовсе. Даже готовиться особо не пришлось, хотя раньше я бы о такой лафе и не мечтал. Собственно, и не собирался просить о каких-то поблажках за пределами разумного. Как оказалось, вести о заслугах спецгруппы Горохова докатились и до моего города. Преподаватели (большинство – люди в погонах) с пониманием отнеслись к некоторым моим пробелам по непрофильным и малозначительным предметам. Профильные я и так знал назубок. В общем, экзамены сдать удалось даже без троек.
Впереди – почти месяц каникулярного отпуска. Можно провести время с Соней, друзьями и родителями.
Но почему-то отдыхать мне не особо хотелось. В прошлой жизни я всегда норовил не брать отпуск. Можно было копить его к пенсии. Но с переходом в полицию такое уже не прокатывало. Графики отпусков стали жестче, а сам отдых заставляли делить на две части, хочешь ты этого или нет. Потом вышел приказ, что внутри одного подразделения нельзя отправлять в отпуск более тридцати процентов личного состава. И началась дележка лета. Каждому хотелось чесать пузо на даче, попивая пивко под летним солнышком. У меня дачи не было и мне было все равно, в какой месяц идти (чесать пузо дома у телевизора одинаково приятно что летом, что зимой). Коллеги за это меня обожали. Я никогда не претендовал на летний месяц, даже на правах старослужащего.
А сейчас поймал себя на мысли, что ведь впервые за хренову тучу лет я в отпуске летом. Молодой, полный сил, а отдыхать не умею.
Ну, сходил пару раз на дискотеку с Соней. В кафе посидели. В кино сгоняли. Скукота…
Сезон уличных танцулек уже месяц как открылся. Все больше звучало иностранных хитов от популярных в СССР магнитофонных групп (по радио и телевидению их, естественно, не крутили): “Абба”, “Бони М”, братья “Би Джиз”.
“Малиновки заслышав голосок” и другие душевные песни о птицах счастья уже отходили с танцплощадок, уступая модным и ритмичным “Мани, мани”, и “Багама мама”. Западная музыка стала доступнее благодаря пишущим магнитофонам. Больше не надо было платить по 40 рублей за редкий винил фарцовщикам. Хотя качество самозаписанных кассет МК-60 (кассетники “Электроника”, “Весна” и “Спутник” к тому времени активно начали вытеснять катушечные магнитофоны) оставляло желать лучшего. Недаром многие меломаны, кто ценил действительно хороший звук, так и не изменил катушкам и просидел на бобинах 19-й скорости вплоть до появления CD и окончания магнитофонной эры как таковой. Но разве это помеха, когда хочется танцевать?
Стоили кассетники недешево. Целая зарплата, а то и две. Советские кассеты-шестидесятиминутки продавались в каждом радио-магазине по четыре рубля десять копеек. Не знаю, почему именно такая цена. У спекулянтов уже можно было купить носители получше, импортные: «DENON», «MAXELL», «BASF», «SONY». Но за такое добро фарцовщики просили четвертак за штуку, и обращаться с тонкопленочными кассетами нужно было аккуратнее — наши магнитофоны очень часто любили их зажевывать, разве что не облизывались потом. И вот во избежание подобных казусов меломанам приходилось чаще наводить профилактику своих приборов. И не в сервисах, а, вооружившись спичкой с ваткой на конце, обмакивать ее в спирт и скрупулёзно чистить головки магнитофонов.
Себе я прикупил “Беларусь 301”. Новая модель бюджетного кассетника за сто семьдесят рублей в черном пластмассовом корпусе. Надоело по радио Кобзона и концерты симфонического оркестра слушать, вот и пришлось раскошелиться. Тем более, Соня часто бывала в гостях, а музыку она любит. Если можно назвать “гостями” ее приход с ночевками. Можно сказать, уже прописалась в комнате. Мне даже коменду пришлось задабривать. Подарил ей дефицитные духи “Рижская сирень”, что привез из Москвы. Марку Dzintars в советские времена купить было сложно — их привозили исключительно из Прибалтики, но в Москве тоже все можно было найти, а мне, конечно, хотелось отличиться. Потому что вообще-то я привез парфюм для Сони, но оказалось, что запах сирени ей не особо нравился. Духи она деликатно забраковала, покрыв мое лицо извиняющимися поцелуями. Сказала, что всё равно рада моему возвращению, а не духам – попытка сделать приятное однозначно была засчитана.
Так что Соня в обиде не осталась, а вот коменда очень даже обрадовалась флакону с матовыми листиками сирени. И теперь на ночевки моей гостьи смотрела сквозь пальцы.
Однажды к нам в комнату заявился сияющий Быков. Морда довольная, как у Куклачева, когда он с кошками целуется.
— Андрюха! Соня! — воскликнул он с порога. — Все, женюсь!
Быков сделал предложение Лизе. Миниатюрная студентка, что перешла на пятый курс пединститута, та самая, с которой Соня нас познакомила, ещё когда мы Зинченко-младшего на пикник вывозили, чтобы “Волгу” его обшманать по-тихому. Пока я думал о деле, друг мой втрескался по самые уши.
Если раньше Лиза была, скорее, серенькой мышкой, чем красавицей, то за год расцвела. Отрастила длиннющие каштановые волосы, научилась умело пользоваться косметикой, приоделась в платьица, что не скрывали, а подчеркивали точеную фигуру. Отношения с Тохой ей явно пошли на пользу. А может, еще и Соня постаралась. Научила подругу подавать себя в выгодном свете, раз кавалер хороший.
— Поздравляю, старик! — я обнял друга и похлопал по спине, которая в последнее время стала еще шире.
За мое отсутствие здоровяк на юношеские мышцы нарастил немного “взрослого” солидного жирка, отчего теперь внешне напоминал кузнеца-молотобойца с советского плаката.
Соня от такой новости, как мне показалась, даже немного сникла. Оно и понятно, подруга замуж выходит, а у нас пока статус “все сложно”. Но тут же взяла себя в руки и поздравила жениха:
— Молодцы! Быстро вы созрели, не то что некоторые…
— А чего тянуть? Надо все успевать, пока молодые.
— Ну да, — кивнула Соня, косясь на меня. - Как говорила моя бабуля, ты молода, пока суешь в чулки ноги, а не лук.
— Андрюх, — спросил Антон. — Ты сможешь нас повозить? На своей ласточке? Не хочется такси нанимать.
— Вообще без вопросов, — ответил я. — И куклу на капот посадим самую большую и красивую.
В эти времена считалось нормой нанимать на свадебный кортеж авто с шашечками. Личный автомобиль был далеко не у каждого.
— Отлично! — Быков разве что не подскакивал, но чувствовалось, что внутренне был весь как на пружинках. – Кольца я уже нашел, осталось костюм и платье купить.
— И кольца купил? — Соня опять на меня покосилась. - Молодец. Настоящий мужчина…
Я делал вид, что не замечаю нападок. Относился к этому философски.
— Да не купил, ты что, — отмахнулся Быков. — У родителей взял. Вроде подошли. Сейчас и так расходов много на свадьбу будет. Потом уж на свои накопим, а эти вернем. Хотя они их и не носят. Талон из ЗАГСа на покупку колец у меня есть. Их, оказывается, так просто не купишь. Дефицит. А вот документ предъявишь, что мол брачуешься, то тогда продадут. Кстати, вам пригласительную открытку присылать? Или так придете?
Я уловил, куда он клонит.
— Можешь не тратиться, — заверил бодро. — Припремся в любом случае. И Погодина с Трошкиным не забудь позвать.
— Само собой.
— А платье выбрали? — вздохнула Соня.
— Да, — радостно кивнул Быков. — В комиссионке присмотрели ГДР-овское.
С платьями невест в СССР тоже был определенный напряг. Швейные комбинаты не слишком рьяно желали выпускать такую продукцию. На миллионный поток подобные изделия не поставишь, а значит, план с ними не выполнишь. Вот и приходилось советским новобрачным выкручиваться. Иногда ездить за одеянием в другие города, покупать с рук, в некоторых особо бюджетных случаях из тюлевых занавесок шили.
— Вот только с туфлями беда, — пожаловался Тоха. — Присмотрели в магазине для новобрачных белые. Красивые, конечно… Но непрактичные. Их потом никуда не наденешь. Дорогущие. На один-то раз.
— Не скупись, — фыркнула Соня. — Свадьба раз в жизни бывает…
— Да я-то что? — пожал плечами Тоха. — Лиза не хочет такие дорогие покупать. А я ей говорю, что чехословацкая обувка вся так стоит.
— Конечно, покупай, — кивнул я. — В комиссионку потом сдашь так же.
Соня на меня зыркнула, но промолчала. С другой стороны, ребятам ведь нужен был компромисс, я только предложил, наметил, так сказать, ход мысли.
— Точно, — согласился Антон.
— И фотографа с Дома быта не нанимай. Они криворукие у нас там все. Я лучше с Витей Драгуновым, который криминалист в УВД, договорюсь. Отснимет лучше любого фотохудожника.
— Криминалист? — сморщилась Соня. — У него большая, конечно, практика, но…
— И правда, — захохотал Быков, которого сейчас развеселило бы что угодно, — будем как улики или даже эти, жертвы!
— Он на съемке трупов больше специализируется, — деловито кивнул я, поддерживая шутку, — но это ничего. На месте сориентируется. Вы, главное, с невестой не шевелитесь слишком во время съемки. Трупы сам понимаешь, статичны…
— Вот спасибо, Андрюха! — Быков хлопнул меня по плечу, я аж пошатнулся. — А я уже со столовкой заводской договорился. Там праздновать будем. В квартире мало места, а по ресторанам мы не ходим.
Действительно, многие праздновали свадьбы в квартирах, как, например, Тоня в фильме “Москва слезам не верит”. В столовых и школьных спортзалах, кто мог договориться, считалось самое то. Ресторан – это дорого, и особых вопросов ни у кого не возникало, в общем, все зависело от обеспеченности родителей молодоженов. Сами новобрачные, как правило, на свадьбу еще денег не имели вовсе. Средний возраст вступления в брак в СССР не переваливал за двадцать пять лет. И детей заводили рано. Естественно… Чем раньше появится ребенок, тем скорее дадут квартиру. Да и романы развивались более стремительно. Сегодня познакомились на дискотеке, завтра мороженое вместе в парке откушали, а через пару-тройку месяцев уже парень помогает тестю на даче, а девушка внимает наставлениям свекрови по засолке огурцов.
— Ты притормози со столовой, — осадил я Быкова. — С Гошей поговорю, может, в “Октябре” свадьбу забабахаем.
— В копеечку вылезет, — нахмурился Быков.
Если на туфли он был ещё готов, то ресторан – это совсем другой ценник.
— Он по-свойски сделает. Думаю, вполцены, как минимум, получится. По себестоимости, так сказать. Ну и самогон, и вино домашнее, и наливки свои принесем. У тебя бабушка грушевое вино так и делает? По мне, так оно не хуже ресторанного…

***

Наступил торжественный день. Тетя-регистратор (почему-то в траурно-черном платье-костюме с широкой алой лентой с гербом через плечо — символом принадлежности к госорганам) чинно напутствовала молодых, вещая о начале нового пути. Просила молодоженов поклониться родителям, любить друг друга и ценить. В общем, стандартный набор, на котором, тем не менее, все неизменно пускают слезу.
Следующая за нами в очереди на регистрацию была парочка постарше. На вид жениху далеко за полтинник. Невеста выдержки схожей. Интересно, она им тоже будет вещать о начале новой жизни? И кому они кланяться будут? Возможно, уже некому.
— А теперь прошу новобрачных обменяться кольцами, — перешла к следующему важному этапу регистратор.
Быков подхватил колечко с маленького подносика и торопливо нацепил его на палец невесты, будто боялся, что она сбежит. Затем схватил второе кольцо и водрузил его от волнения следом.
— Ты что творишь? - прошипел я. — Это твое кольцо!
— Ох, блин, - тихо вздохнул переволновавшийся жених.
И быстро снял оба кольца с пальца Лизы.
Регистратор пучила глаза, гости недоуменно перешептывались, а я продолжал шепотом наставлять друга:
— Быков, не тупи! На хрена оба кольца снял? Жениться не хочешь? Так и скажи…
Меня еще услышала и Лиза. Она гневно-вопросительно зыркнула на суженного. Но тот поспешил нас успокоить:
— Ничего я не передумал. Просто в первый раз женюсь, надо чаще тренироваться.
Хрупкая невеста ткнула Тоху в бок локтем. Тот ойкнул:
— Да я не про еще раз жениться, я про то, что кольца надевать, оказывается, тоже уметь надо.
Лиза вроде успокоилась, вернула улыбку на милое лицо, и Тоха, наконец, снова нацепил ей колечко. Втрое она уже сцапала сама, на всякий случай, и надела на палец жениха. Быстро, ловко, отточено. Будто тренированная. Тут уже Быков зыркнул на нее с подозрением, будто хотел что-то предъявить. Я в этот раз старательно держал покерфейс, чтобы из-за меня свадьба разводом не кончилась.
На наше счастье, регистраторша прервала его потуги, выдав громкое и торжественное:
— Объявляю вас мужем и женой!
Я с облегчением выдохнул. Вроде все шло по плану. Сейчас гости поздравят молодых, потом я их повезу к памятнику павшим воинам.
Традиция возлагать цветы к вечному огню в день бракосочетания дожила и до моего времени. Иностранцы такую традицию, наряду с оркестром на похоронах в СССР, до сих пор считают дикостью.
Соня поспешила поздравить подругу первой, даже родителей ее обогнала. Прижала к себе Лизку и что-то горячо ей шептала на ушко. Та кивала в ответ. Обе пускали слезы, обнимались, снова вытирали глаза и снова обнимались. Все-таки свадьба для девушек самый важный момент жизни. Тем более если их немного за всю жизнь будет, а если одна так вообще…
Быков вынес невесту на руках из ЗАГСа, как и полагается. Естественно, их обсыпали рисом. Цветов и лепестков роз не швыряли. Дорогое это удовольствие. Букет был только у невесты (и то из гвоздик) и еще у парочки присутствующих. Но исключительность и торжественность момента от этого никуда не девалась.
После променада по городу и поездки к мемориалу я привез молодоженов к ресторану “Октябрь”. Под свадьбу его закрыли на спецобслуживание. Спасибо Гоше. Кроме того, у меня закрались подозрения, что катала даже слишком мало взял за ресторанное меню с Быкова. Такое ощущение, что Гоша свои деньги вложил по старой дружбе.
Выяснять этот вопрос я не стал. Хочет помочь — его дело. Так-то я ему тоже знатно помог. Убийца его дочери теперь на том свете, благодаря мне. Зарплата у Быкова на оружейном заводе не бог весть какая. А невеста – вообще студентка. И свадьбу (как будут говорить потом) они явно не окупят. Потому что деньги дарить сейчас не принято. А учитывая, что лучший подарок – это книга (часто даже передаренная), то у молодоженов каждая копейка на счету.
Как водится, больше всего брачующимся надарили самых “нужных вещей”: чайных сервизов только семь штук , комплектов постельного белья почти столько же и пять настенных часов. Сервизы оказались разные (в отличие от часов), был и белый с золотой каёмкой, и в розовых цветочках, и в голубеньких, и хоть и два из них были дефицитными (Ленинградского производства), но все равно перебор. Такое впечатление, что теперь молодоженам придется всю жизнь пить только чай, целыми днями лежать на кровати с дареным постельным и пялиться на стену с часами (в каждой комнате по двое часов можно повесить).
Я от лица нас с Соней подарил молодым фотоаппарат. Легендарный “Зенит-Е” со встроенным экспонометром. Такую камеру в СССР больше двадцати лет выпускали. Потом он будет считаться самым массовым зеркальным фотоаппаратом в мире. По числу экземпляров буржуйские “Кэноны” и “Никоны” рядом не стояли.
Пожелал им поскорее запечатлеть другие важные моменты в жизни – все, конечно, захихикали, думая про детишек.
Молодых чествовали, периодически заставляли вставать и лобызаться под счет. Все проходило на удивление культурно. Хотя несколько гостей (не знаю, с чьей стороны), вида откровенно трактористского, успели нализаться в стельку, но и они вели себя тихо и за правду-матку в бой не кидались. Только обводили стеклянными глазами зал и стол с хрусталем да невпопад ухмылялись.
Известно, что самая затратная подготовка к драке — это свадьба. Но тут дракой и не пахло, будто все гости были членами дома литераторов или союза художников.
Элегантные официанты шныряли вдоль столов традиционно составленных буквой “П”. Со сцены лилась живая музыка от местного ВИА. Гости не ругались и морды друг другу не чистили. В общем, все не как у людей…

Глава 19

Часа два прошло. Трошкин и Погодин, изрядно приняв на грудь домашней наливки на рябиновых ягодках, воспрянули духом и вмиг прониклись интересом к некоторым особам женского пола, которые были возраста комсомольского и на свадьбу пришли целой стайкой без всякого мужского сопровождения – на радость моим друзьям.
— Поодиночке на такие мероприятия супруги не ходят, — сразу рассудил Погодин, приобняв меня по-братски и высматривая козочку в красном платье. — Значит, та девушка не замужем. Нужно действовать… Пойду соли у нее спрошу.
— Федя, — усадил я его на место, — это ресторан, какая на фиг соль?
— А-а… Точно! А что тогда сказать? Спрошу, нет ли за их столом лишней нарезки из скумбрии? А то у нас всю Трошкин сожрал…
— Тебя кто так учил с девушками знакомиться?
— Никто, — с гордостью заявил ловелас. — Я сам придумал.
— Оно и видно… Про жрачку вообще ни слова. И про выпивку тоже. Просто пригласи на танец.
— Да какой танец? Тут одни плясовые грохочут. Как под “Черного кота” с девушкой танцевать?
— Тогда подойди, сделай комплимент и спроси имя.
— Я не умею комплименты сыпать, — опустил плечи Погодин. — Тебе хорошо, у тебя язык, как помело подвешен, — грустно слепил два афоризма в одну фразу Федя.
— А ты мой язык не трожь, а комплименты несложно делать. Выдели ее самые выдающиеся черты и скажи о них вслух. Похвали, так сказать. Вот что тебе больше всего в глаза бросилось?
— Платье… С цветом знамени одного.
— Какое на хрен платье, Федя? Девушки любят про себя лично слушать, про платье будешь расхваливать, когда уже познакомишься. Только с флагом или с гербом его не вздумай сравнивать. Давай, потренируемся… Вот представь, что я в красном платье. Я повернулся к Погодину и закинул ногу на ногу.
Соня убежала танцевать, Трошкин ушел отлавливать официанта, чтобы заказать еще порцию любимой скумбрии, и вокруг нас никого не было.
— Давай, говори что-нибудь приятное, чтобы я имя свое тебе выдал…
— Э-э… Извини, Андрюха, но не могу я тебе приятные вещи говорить. Меня аж передергивает, как в красном тебя представлю, с юбкой на волосатых ногах.
— Твою мать, так это ж не я, дубина! Включи воображение. Включил?
— Ага…
— Давай.
— Э-э… Хм… Девушка, извините, у вас такой нос.
— Какой – такой? — спросил я ломаным женским голосом.
— Ну, самое то. Он не слишком выдается вперед, так сказать, и…
—Ну блин! Федя! Ты что городишь?
— Ну ты же сам сказал отметить видные части тела. Про грудь я не могу говорить, это же пошло будет, а нос как бы такая нейтральная штука, но в то же время очень нужная для каждого вещь. Им сморкнуться можно, и получить по нему тоже можно. И почесать, и...
— Так, стоп! Ясно! Комплименты – это не твое… Короче, Казанова. Подходишь и без всяких комплиментов даешь ей понять, как бы издалека, что желаешь с ней завязать нечто большее, чем просто разговор. Понял?
— Ага.
— Давай попробуем.
— Девушка, подскажите, — Федя прокашлялся в кулак но смотрел в пол. — Что я могу сделать, чтобы наши зубные щетки стояли рядышком?
— Япона-матрена, Погодин! Так сразу и говори, что в постель ее хочешь затащить!
— Так ты же сам говорил, что надо прямо дать понять, но как бы издалека…
— Ладно, ща что-нибудь придумаю для тебя. Повторишь просто фразу, без всякой самодеятельности. Так-с… Короче, подходишь и говоришь, что, дескать, вы так прекрасны, и прошу подарить мне возможность увидеть вас еще раз. Запомнил?
— Конечно, что тут не запомнить. Только куда она делась? — Погодин встрепенулся и замотал головой по сторонам.
Девушки в красном не было.
— Танцевать она ушла, — ткнул я пальцем в гущу гостей на площадке. — Вон, в центре зала. Одна, Федя! О! И медляк как раз заиграл. Давай, Федя, вперед! Действуй, сынок, пока ее кто-нибудь другой не сцапал!
— Бегу, — Погодин рванул с места, будто спаниель за дичью, уши по ветру и хвост торчком.
Я наблюдал, как он приблизился со спины к грациозно изгибающейся в такт музыке особе в красном. Сбоку от меня вдруг что-то мелькнуло похожих тонов. Я обернулся и обомлел. Девушка в красном (это была точно она, по носу узнал), села на свое место за стол. Я перевел взгляд на танцплощадку. Так, елки зеленые, а там тогда кто? Эти советские универмаги с одинаковым ассортиментом одежды от фабрики “Большевичка” наплодили много одинаковых женщин на свадьбе.
Замахал Погодину, но “спаниель”, поймав кураж, уже меня не замечал и приблизился к добыче сзади. А ничего так добыча. По крайней мере. Со спины неплохо смотрится…
Погодин наклонился и что-то проговорил, одновременно протягивая руку, чтобы пригласить даму на танец. Надеюсь, слова моей фразы не перепутал. Двойник обернулась, и я чуть не подавился заливным. Сзади пионерка, а спереди пенсионерка.
Широко улыбнувшись золотом зубов, тетя, что Погодину как минимум в матери годится, охотно подхватила его руку и, приняв приглашение, прижалась к кавалеру, потянув его в круговерть танца. Вот попал!
Комплимент, что я придумал, на нее явно подействовал. Не снимая с лица золотой улыбки, она что-то ему оживленно втирала и периодически смеялась. Федя стойко воткнул взгляд в пол и поджал губы. Молчал, лишь изредка кивал в ответ. Наверное, меня в юбке представлял, чтобы отвлечься. Не успел клен отшуметь (звучал кавер на хит “Синей птицы), как к “молодым” приблизился пошатывающийся дядя с крепкими руками комбайнера и в широких, как у Маяковского, штанах. Он очень настойчиво похлопал Погодина по плечу, мол, что же вы, молодой человек, без спросу вещи чужие берете. Погодин, естественно, обрадовался такому повороту и, извиняясь, закивал, намереваясь улизнуть под шумок, но тут в дело вступила вальсируемая женщина в красном. Судя по ее гневному взгляду — она была законной супружницей “комбайнера”. Видно, обиделась на бессовестное попрание своих женских прав и свобод со стороны пошатывающегося мужа и в знак протеста вцепилась в Погодина обеими руками, притягивая его комсомольское тельце к своему пионерскому.
Подвыпивший муж воспрял это как акт агрессии со стороны Погодина. Замахал руками, почище ветряной мельницы, что-то доказывая. Из доносившихся обрывков фраз, если не считать маты, услышал только “трое детей!”, “…паскуда такая!”, “… ноги вырву!”.
Погодин был нужен мне как друг с ногами целыми (даже если бы был не другом, ноги ему точно не помешают), поэтому я поспешил к эпицентру недоразумения – спасать нижние конечности боевого товарища.
Там уже комбайнер одной рукой схватил свою ветренную пассию за гриву волос, а второй замахнулся на Погодина.
— Не виноватая я! — кричала яблоко раздора. — Он сам пришел!
Еще секунда и кулак впечатается в Федю, а тот, понадеявшись на культурность советских комбайнеров, не торопился контратаковать или вообще хоть как-то защищаться. Стоял и хлопал глазами.
Мне хотелось крикнуть, беги, Форест, беги, но я не успел. Рука ревнивца, что держала гриву жены, соскользнула вниз с этой самой гривой, и воин, потеряв равновесие, брякнулся на полированный мрамор. Только сейчас Погодин понял всю серьезность намерений хлебороба, а потому окончательно отцепил от себя немного лысую, оглядывающуюся в поисках парика, но все еще стройную случайную пассию и улизнул в сторону нашего стола.
Чуть не столкнулся со мной:
— Андрюха! Ты видел?
— Ага, сработала моя фраза! — тянул я нескрываемую лыбу.
— Только не та это девушка, и не девушка вовсе! — задыхался от возмущения Погодин. - Представляешь, она меня на балкон хотела утащить, дескать, звезды посмотреть. А я ей говорю, что облачно сегодня, мадам, и звезд никаких не предвидится, если только в глаз кто-нибудь не ударит, а она так – хи-хи да ха-ха, мол, какой остроумный вы и интересный молодой человек. Обойдемся и без звезд, говорит, мол, чем темнее, тем лучше. Слава Богу, мужик какой-то к нам пристал пьяный, и мне смыться удалось. Не пойду больше знакомиться. Не мое это…
— Извините, — раздался приятный женский голосок откуда-то сбоку.
Мы обернулась, рядом стояла девушка в красном, та, что с носом нормальным:
— Я хотела сказать вам спасибо, — улыбалась она Погодину.
— Мне? — брови Феди изобразили двускатную крышу домика. — За что?
Девушка кивнула на своего двойника, которую подвыпивший супруг волок в сторону выхода, она хлестала его париком, но заскорузлая кожа комбайнера воспринимала это лишь как легкое дуновение бриза с колхозных полей.
Наконец, они дошли до дверей зала и скрылись.
— Теперь я здесь одна в таком платье, а то как-то неуютно себя чувствовала. Как из инкубатора… Понимаете? Спасибо вам еще раз.
— Пожалуйста, — улыбнулся Федя широко и искренне. — Я еще могу.
— Не надо, — расхохоталась девушка и утянула Погодина танцевать.
Ко мне прильнула подошедшая Соня:
— Ты чего стоишь?
— Да вот смотрю на Федьку, — я тоже улыбался, провожая его одобрительным взглядом в сопровождении нормальноносой, — взрослый совсем стал. У женщин нарасхват теперь. Особенно у тех, кто в красном…
Музыка стихла, мы сели за стол, а кто-то из гостей вещал очередной тост в виде стихов собственного сочинения (может, соврал, конечно), обращаясь к новоиспеченной жене Быкова.

На кухне мотайся и весело пой,
Люби, улыбайся, будь верной женой.
Всегда будь здорова, красива, стройна,
Больная жена никому не нужна.
Везде успевай: в магазин, на базар,
Умей доставать дефицитный товар,
Ходи на концерты, газеты читай,
От мужа в развитии не отставай.
Он книги читает - ты пол подметай,
Козла забивает? - пойди постирай.
Он смотрит футбол - ты постой у плиты,
Он сядет за стол - скорей обслужи.
Он лег отдохнуть - ты детишек уйми,
Чтоб папе поспать не мешали они.

Гости хохотали и хлопали, и никому в голову не пришло упрекнуть тостующего в сексизме и прочих непотребствах. Такие шуточные пожелания на советских свадьбах были очень популярны и на фоне притчи о пресловутой маленькой птичке звучали оригинально и живо.
Стихотворный тост вещал статный седой мужик с усами гусара. Странно, макушкой бел, а усы без единой сединки, как у известного всем гасконца. Красит их, что ли? Не принято такое сейчас. У советских мужиков из крашенного только пальцы, что солидолом и мазутом помечены. Хотя нет, если актер какой-нибудь, дирижер или прочий рукоблуд из концертной сферы, то вполне может быть и покрашен. Да и голос поставлен, как у конферансье. Значит, из местного театра все-таки.
Ко мне подсел тепленький Быков:
— Андрюх! Выпьем с тобой!
— Это кто? — кивнул я на театрала, наливая запотевшую беленькую в хрусталики стопок и пододвигая тарелку с упругими маринованными груздями.
— А хрен его знает, — отмахнулся Быков.— Кто-то с Лизкиной стороны. Но тосты задвигает - будь здоров. Видишь, как народ веселится? Он уже третий за сегодня толкает. Но жрет, правда, тоже за троих, а выпил столько, что мне за неделю не осилить.
Дзинь! — мы чокнулись, выпили, крякнули и захрустели грибочками, засовывая в рот еще и полукольца лука.
Тем временем усатая звезда вечера вышла на танцплощадку, и многие дамы возраста “когда ягодка опять” зарделись в ожидании приглашения от импозантного гусара. Их пузатенькие мужья уже наклюкались и мирно лопотали что-то, сидя за столом друг с дружкой, смотря друг на друга осоловелыми глазками, полными братской любви и счастья. Им было так хорошо друг с другом, что они совсем забыли про жен, у которых еще было все впереди — и вечер, и танец с гусаром. А тот, прохаживаясь павлином, “где стоят в сторонке”, поглядывал вскользь на потенциальных избранниц и приглашал одну из них на танец. Остальные вздыхали и ждали следующей песни.
— Антошенька, — к нам подскочила Лиза в лебедином платье и повисла сзади на могучей шее Быкова. — Уйми своего родственничка, а то, чувствую, до драки дело дойдет.
— Какого родственничка? — непонимающе сфокусировал Тоха взгляд на гостях.
— Того, что, как петушок, всех курочек захотел перетоптать, — кивнула она на Гусара. — Их мужья, хоть и пьяненькие, если обидятся, перышки ему вмиг повыщипают.
— Так это не мой родственник, а твой, — пробормотал Антон, таращась на невесту.
— Как мой? Никакой он не мой, — всплеснула изящными ручками Лиза. — Я думала, он с твоей стороны.
— Ничего не понимаю, — Антон потряс головой. Еще раз всмотрелся в гусара, даже виски потер, чтобы лучше соображать, но ничего не изменилось. Свадебного генерала он по-прежнему не узнавал.
— Андрюха! — повернулся он ко мне. — А это не с тобой случайно пришел?
— Нет, конечно. Нехорошо на вашу свадьбу чужих звать, с чего ты взял, что я его знаю? Я же только что про него спрашивал у тебя…
— Просто у него выправка, как у военного. Или милиционера. Вот и подумал.
— Так что делать будем? — Лиза озадаченно посмотрела на нас. — Вон дядя Петя уже зло на него косится. Усатый тетю Галю так крутит, что, чую, скоро дядя Петя пойдет в бой – возвращать жену.
— Сейчас разберемся, — я направился к месту, где бессовестно крутили тетю Галю. — Уважаемый, — похлопал я по плечу раздухарившегося гусара. — Я извиняюсь, что прерываю ваши па, но вы не могли бы угостить сигареткой. Вижу, костюмчик на вас солидный, а у других ширпотреб просить не хочу. В такой день табак пробовать хочется сорта высокого, как ваш костюмчик чтобы был.
— Не курю, молодой человек, — театрал мельком глянул на меня и тут же переключился на беззаветно хохотавшую тетю Галю. — И вам не советую. Дольше мужчиной сможете оставаться, так сказать. Вы меня понимаете? — расплылся в лисьей улыбке гусар, не сводя глаз с тети Гали. - И вообще, вы нам мешаете. Прошу освободить площадку, тут место только для танцующих.
— Да, конечно. Прошу прощения, но позвольте полюбопытствовать, вы со стороны невесты или со стороны жениха?
— А вам до этого какое дело, молодой человек? Скажем так, я близок к ним обоим. Идите уже, не путайтесь под ногами. Боюсь, оттопчу вам их.
Дабы не портить момент счастья тете Гале, что кружилась беззаботно в объятиях гасконца, пусть уже не молодого, но, как известно, у настоящих мушкетеров и двадцать лет спустя шпага тверда.
Песня, наконец, стихла. Гусар галантно чмокнул даму в щечку, приобняв ее за талию. Мельком я увидел, как наливается помидорным цветом морда дяди Пети. Решил, что во избежание оказий дальше тянуть никак нельзя. Схватил за руку гусара и коротко, но сильно дернул ее на себя:
— Уважаемый, давайте отойдем, разговор есть.
От рывка рука театрала бессовестным образом соскользнула с талии тети Гали вниз и очутилась на ее широко уважаемой попе.
Такого дядя Петя точно уже стерпеть не смог и вмиг нарисовался рядом с нами. Не думал, что пьяненькие и пузатые могут прыткость такую проявлять.
— Ах ты, гнида! — проревел дядя Петя и зарядил кулаком в гусарский нос.
И быть бы тому носу битым, а усам помятым, но я успел среагировать и выдернуть театрала на себя. Кулак просвистел возле его уха, а на руке дяди Пети вмиг повисла жена и еще какие-то мамки.

Глава 20

Театрал смекнул, что рискует свой холеной физиономией, за которой он, судя по выбритости поверхности и запаху “Шипра”, ухаживал тщательно, и поспешил укрыться в глубине зала.
Но не тут-то было. Дядя Петя, несмотря на вцепившихся в него барышень, догнал его ловко. Судя по выкрутасам ревнивца, он был минимум мастером спорта по одному из самых экзотических видов — бег с повисшими на теле женщинами. И не скажешь, что в миру — обычный спокойный бухгалтер, и даже очки иногда носил. Вот что крыса-ревность, подпитанная горячительным, с бухгалтерами сотворить может. Из клерка вмиг мужика-воина состряпала, что и в морду двинуть запросто может, и выпить горазд. И вообще собирается драку массовую затеять.
Но, как известно, свадьба без драки, что веревка без мыла. Я встал на пути разъяренного дяди Пети, но тетки, что висели на его совсем не по-бухгалтерски квадратной фигуре, восприняли это почему-то как акт нападения на их дражайшего Петра и мигом переключились на меня. Отлипли от бухгалтера и повисли на мне, чтобы я никому, а в особенности деде Пете, в морду дать не смог.
Делать я этого не собирался, хотел просто сгладить разъяренные потуги Петра, но в итоге оказался в западне. С моим весом в каких-то восемьдесят плюс, бегать с тетеньками на теле (вес некоторых превышал даже мой) я совсем не умел. Короче, бухгалтер оказался из меня так себе. А грубо отлеплять женщин от своего тела тоже не привык. Неудобно как-то. Решил, что повисят чуток и сами отпадут.
Но одного не учел. Дядя Петя, почувствовав свободу, словно бык, выпущенный на улицы испанского городка (даже ноздри раздувал как рогато-копытное), ринулся на соблазнителя своей жены.
Театрал охнуть не успел, как получил в глаз. Визг, крики. Гости сбежались в центр зала, смяв по пути пару худосочных официантов в пингвиньих жилетках. Разгоряченная публика уже сама хотела поучаствовать в гусарско-бухгалтерском конфликте. Дело запахло керосином и другими горючими жидкостями. “Невинный” удар в глаз грозился перерасти в массовые беспорядки.
Я мельком глянул на жениха с невестой. Лиза вцепилась в рукав Быкова, не давая тому поучаствовать в разборках. Жаль. С Быковым мы много уже дел провернули вместе, бок о бок. А тут придется одному все разгребать.
— Извините, дамы, — я решительно стряхнул с себя женщин, да те уже не слишком держались, поняв, что эпицентр основного безобразия – вовсе не я. И кинулся к дерущимся.
Театрал, смекнув, что от дяди Пети ему не уйти, мужественно принял бой. Встал в красивую стойку английского боксера времен Джека-Потрошителя. Грозно так встал, и свежим фингалом светил, как Годзилла “прожектором”.
Но пьяному дяде Пете было начхать на приемы английского бокса, Потрошителей и прочих Годзилл. Он вмиг смел гусара вместе с его модной стойкой и фингалом. Мужчины сцепились и, прокатившись по полу, соприкоснулись всеми своими точками с полированной поверхностью мрамора.
Гости уже хотели кинуться на помощь, часть к дяде Пете, другая часть, которая его не знала, автоматически решила встать против, но, на мое счастье, музыка заглохла. Музыканты перестали играть, но инструментов из рук не выпускали. Правильно, молодцы, ребята, ими, если что, отбиваться проще, особенно гитарой, а лучше бас-гитарой. Она поувесистей будет и лады у нее шире, что гриф делает длиннее, а замах сподручнее.
Так вот, в образовавшейся тишине я сумел, наконец, выкрикнуть волшебное слово так, что услышали меня все.
— Милиция! — гаркнул я. — Немедленно прекратить безобразие!
Еще бы в свисток дунуть, но не привык я на свадьбы со свистками ходить.
Пока такая фраза действовала очень даже магически. Для любого советского гражданина, даже отягощенного девиантной бравадой, такой окрик означал одно — нужно срочно сматывать удочки, или, не дай Бог, грозит трезвяк, штраф, на работу сообщат, премии лишат, на товарищеском суде разберут, в стенгазете пропесочат — с бутылкой в обнимку нарисуют, а если из партии исключат, то вообще с работы слететь можно. И тогда трындец — теща жену заберет.
Потом такая фраза, по понятным причинам, не будет уже иметь такого эффекта, ее придется поменять на более вескую и угрожающую: “Мордой в пол, работает омон”.
Все это быстро пронеслось в головах дебоширов, и люди замерли. Кто-то растащил клубок из тел дяди Пети и театрала по сторонам и помог им подняться.
Мне наконец удалось протиснуться к Гусару, я схватил его за локоть и вытащил в холл. Сзади уже заиграла музыка — инструменты для драки так и не пригодились, повезло музыкантам. Из всех самым уязвимым был барабанщик. Палочками много не навоюешь. Даже клавишник может ионикой по башке трахнуть, а вокалист стойкой микрофонной огреть.
Что ж, зато барабанщики обычно – ребята самые мускулистые, так что все по справедливости выходит.
Я уволок гусара в укромный угол и только тогда отпустил его руку.
— В чем дело, молодой человек? Что вы меня тискаете?
— Ты кто такой? — я подошел ближе, несмотря на его возражения по поводу нарушения границ личного пространства (слов таких еще не знали, но я прочитал претензии во взгляде) и зажал его в углу.
— Я перед вами не обязан отчитываться, — в глазе театрала мелькнул испуг (второй заплыл, и разглядеть в нем что-то стало проблематично). — Безобразие! Что за допросы на празднике? Я буду жаловаться в милицию.
Я усмехнулся – видно, он не понял, что волшебную фразу в обеденном зале прокричал как раз я.
— Милиция уже здесь, — я вытащил удостоверение, а гусар вдруг раскраснелся и полирнул рукавом пиджака лоб, шумно раздувая щеки, что аж усы зашевелились.
— Э… Товарищ милиционер. Я Мехельсон Яков Андреевич. Вот, у меня и паспорт имеется. Смотрите, — он полез в нагрудный карман и вытащил потертый документ. — Все? Я могу быть свободен и продолжить наслаждаться праздником?
Я ловко сцапал его паспорт, пробежал мельком по страницам, вроде все нормально. Настоящий. После чего засунул его себе в карман пиджака.
— Что вы делаете? — изумился тот. — Отдайте документ! Не имеете права!
— Слышь, ты! — я не сильно, но чувствительно ткнул его локтем в пузо. — Почему тебя никто из гостей не помнит? Включая самого жениха и невесту. Ты вообще откуда взялся?
— Я же говорю, я родственник дальний. Седьмая вода на киселе, так сказать.
— Как фамилия жениха?
— Что?
— Назови фамилию жениха.
— Иванов, — бессовестно на удачу выдал Мехельсон самую распространенную фамилию, но, увидев мой недовольный взгляд мигом попытался еще раз ткнуть пальцем в небо. — То есть, я хотел сказать, Петров!
— Есть такая фамилия, — скривился я. — Но не у жениха… В отделении с тобой разберемся, — я снова подхватил его за локоть.
— Простите, товарищ милиционер, — взмолился Мехельсон. — Я здесь человек случайный. Я актер из Новоульяновского тетра.
— Ну?
Мехельсон вздохнул:
— Понимаете, раньше все главные роли мне доставались, а теперь паскуда-режиссер сказал, что формат у меня не тот стал, мол, морда слишком потерта уже жизнью для Гамлета и седины с морщинами много. Старый, видите ли, я стал. И теперь мне приходится играть персонажей, что за весь спектакль молвят одну лишь фразу “Кушать подано-с” или “Не изволите ли взять зонт, сударь? Кажется, дождь начинается”.
Морщины – дело спорное, а вот ораторского мастерства ему было не занимать. Однако тут мы не на сцене, так что я с чистой совестью эту исповедь прервал.
— Ты мне зубы не заговаривай, на свадьбу зачем приперся?
— Так я и говорю же… Не хватает мне всего этого. Публики признания, восхищенных женских взглядов, праздника жизни, так сказать. Вот и бывает, что раз в неделю я захаживаю на свадьбу чужую. К тому же, поесть и выпить знатно можно. Так что, товарищ милиционер, отпускайте меня с Богом. Нет такого преступления — на свадьбы чужие заявляться.
— Преступления нет, но вот если я гостям все расскажу, то морду тебе поправить могут на раз-два. Для симметрии будет два фонаря, вникаешь?
— А зачем им говорить? — искренне возмутился актер. — Вы сами видели, как я народ веселил и речи толкал. Я же живость и изюминку внес. Теперь будет что вспомнить. А то, что драка из-за меня учинилась, так это только на руку. Всем запомнится такая свадебка. Чего обсуждать, как скучно сидели за столом, а моменты мордобития через десятки лет вспоминать будут. И улыбаться, и вздыхать от ностальгии. Какими мы все были молодыми и дурными… Так что сие торжество я ни коим образом не ущемил. А, скорее, наоборот. Внес, так сказать, кульминацию в сегодняшний вечер.
Я призадумался. А ведь Яков Андреевич чертовски прав. Без его присутствия свадьба смотрелась бы пресновато. Получается, что он сработал как подсадной тамада. Но бесплатно, за еду отрабатывает.
— Ладно, — махнул я рукой и вернул ему паспорт. — Обойдемся без отделения, – конечно же, никуда я его доставлять изначально не собирался, просто хотел пугануть и выгнать на улицу. — Иди домой. Ну или в театр.
— А остаться мне нельзя? — умоляюще посмотрел на меня актер. — Хорошо тут у вас. Душевно.
— Как же ты останешься, если дядя Петя крови твоей испить хочет.
Гусар только по-барски махнул мягкой рукой.
— Да ерунда это все, вот увидите, через пять минут мы уже с ним брататься будем, выпьем по стопке, а он мне станет жаловаться на жизнь и рассказывать про то, что жена его страдает от алкоголизма.
— А разве его жена много пьет?
— Пьет он, а она – страдает. Ну так что? Пустите меня обратно?
— Проходи. Только женщин чужих не лапать, драк не учинять и серебро столовое не тырить.
— Да там нержавейка же. А с драками веселее, разве нет?
— Ничего веселого, травматология у нас в городе на пятом этаже, и лифта там нет.
— Ну, да, — вздохнул актер, потирая фингал, — такое только в нашей стране может быть.
Я пустил “тамаду” обратно в зал. Там уже все забыли про недавний инцидент и веселились вовсю.
Актер быстро влился в “родную” компанию и уже следующий тост задвигал (как всегда, стихами), предлагая выпить за преданность, декларируя о таком высоком чувстве незамысловатые строчки.

Опять умчались птицы в край неведомый,
И снова наступают холода…
И только мухи человеку преданы,
Не улетают, твари, никуда…

В общем, свадьба удалась… А наутро хмельные гости заполонили квартиру родителей Быкова (своей у Антона пока не было), чтобы подлечиться. СССР (а потом и Россия, конечно) — это единственная страна в мире, где выражение “поправить здоровье” означает взять и нажраться еще больше, чем вчера.
Отпуск мой пролетел незаметно. Не успел глазом моргнуть, как пора в Москву собираться. Дел много успел сделать. Быкова женил, Погодина дружить отдал. Еще бы Илюху Трошкина пристроить в хорошие женские руки.
Ту девушку в красном платье с носом звали Женя Свиридова. Она медсестрой оказалась, и с Федей они стали встречаться. Пока просто за руки держались и купаться на городской пляж ходили, мороженное поедать.
Родителей я повидал, отца еще раз пропесочил по поводу его несанкционированных ходок. На старую работу сгонял. С Паутовым пообщался. Тот пожаловался, что преступность на спад и не думает идти. Начальство к тому же нарезает задачи борьбы с белыми воротничками, что совершают деяния неправомерные в хозяйственной сфере. Линия ОБХСС постепенно становилась главной.
— Больше формализма в нашей работе становится, Андрей, — рассказывал Аристарх Бенедиктович. — Вот даже взять народные дружины. Если раньше людей зачисляли по желанию, то теперь ради галочки комплектуют ДНД. Механически, так сказать, целыми трудовыми коллективами, без принципов индивидуальности, отбора и соответствия высокому званию дружинника. Понимаешь?
Паутов прав… Приближалась перестройка, мать ее… Все закономерно шло к сращиванию криминала и цеховиков. Организованная преступность в СССР (которой в отчетах и докладных не существовало как таковой) все больше принимала экономический характер.
Пока Щелоков у руля МВД, особых потрясений в милиции не предвидится. Но уже меньше, чем через два года его снимут – после смерти его бровастого покровителя. Андропов уничтожит Щелокова, лишит всех званий и наград (кроме боевых), и в итоге тот спустя еще два года не выдержит и застрелится у себя на даче.
Может, реформу в МВД замутить? Не ждать, пока само все развалится? Жаль, что по званию и возрасту я зелен. Но у меня все еще впереди…
С такими грустными мыслями я проведал Саныча. Он, как всегда, нещадно гонял молодняк на тренировке.
— Андрюха! — завидев меня, воскликнул тренер. — Обожди немного, я скоро закончу. А ну не спать! Активней, активней работаем!
После мы посидели в тренерской и поговорили. У Саныча дела обстояли получше, чем у Паутова. Получил заслуженного тренера — один из его учеников Союз среди юниоров выиграл. Ученика забрали в Москву, конечно, а Санычу звание и грамоту выдали.
— Ты-то как? — непривычно было видеть тренера таким улыбающимся.
— Нормально, — пожал я плечами, — первый курс закончил.
— Слышал я, как ты учишься, - ухмыльнулся Саныч. — Быков рассказывал, что ты в какой-то особой группе МВД-шной прикреплен. Уже работаешь?
— Есть такое…
— А я всегда верил в тебя, Петров. Что для высокого полета ты создан. Нечего тебе в Новоульяновске делать. В Москве и оставайся. Эх… Звали меня в свое время, а я, дурак, не пошел…
— Доучусь, там видно будет, — уклончиво ответил я. — Сам понимаешь, Саныч, без образования сейчас никуда.
— Да, — кивнул тот. — Высшее тебе надо получать. На заочку потом поступай.
— Это можно, - кивнул я.
Высшее образование сейчас – относительная редкость. Это потом будет у каждого по два. В своей жизни я знал такие организации, в которые даже уборщиц и грузчиков набирали только с высшим. Которое можно было получить халявно, дистанционно. Лишь бы деньги заплатил, и диплом в кармане. Обесценится потом высшее образование. Почти в пустой звук превратится… Потому как отчислять вузы не торопятся. Если деньги заплатил, то доучишься, хоть и дебил трижды. А в СССР такое не прокатывало. Отчисляли пачками. Если после первого курса из трех групп оставалась лишь одна, то ничего сверхъествественного в этом не видели. Не можешь грызть гранит, иди работай. Причем поступать в ПТУ не считалось зазорным. В почете были рабочие специальности, а не бесчисленное племя юристо-экономистов.
Но мне в любом случае придется вышку получать. В системе для карьеры без этого никак. А так по 259-му приказу я только могу после средки служить в розыске опером (потолок там – старлей) или потом старшим опером (до капитана дорасти). И все, приплыли. Дальше вышка нужна. Даже чтобы опером попасть в областное или краевое УВД (в аппарат) или стать начальником отделения и выше — образование нужно будет совсем не среднее. Хотя потом вышку заочно можно будет добить в какой-нибудь Омской школе милиции, например. Или в Красноярске. Там с марта этого года открылось отделение заочного обучения Омской высшей школы милиции МВД СССР. Это потом в Красноярске своя школа будет, а пока что Омский филиал получается.
В общем, планов на жизнь тьма. Все только начинается…

Глава 21

Я вернулся в Москву. Горохов встретил меня загоревшим и с белесыми бровями, явно где-то на море здоровье поправлял. Раньше он частенько все про Ялту твердил, куда его жена с инженером сбежала. Возможно, летал туда закрыть гештальт. Главное – вслух при нём такими словами не “ругаться”.
Света и Катков в цвете не изменились. Рабочий загар по локоть – судя по всему, из Москвы не вылезали.
— Ну, что товарищи?! — Горохов обвел нас довольным взглядом, несказанно радуясь, что группа снова в сборе. — Готовы к труду и обороне, так сказать?
— Всегда готовы, — закивали мы.
Любил Никита Егорович называть нас “товарищи”. По старосоветски. Сейчас это слово уже не так широко употребляли, все больше на официальных собраниях да в очереди, чтобы спросить, кто крайний. Было еще в обиходе “гражданин”, но это слово официальное, а для многих – и, скорее, негативное, которого побаиваться стоит — ведь так обращались милиционеры к нарушителям. А слово “товарищи” мне всегда было роднее и ближе. Даже в мое время я иногда использовал его, добавляя: “офицеры”. Хотя в моем окружении все больше слышалось “коллеги”, а “господа” в России особо не прижилось. Потому что звучало оно (например, в очереди в поликлинике или в железнодорожную кассу) как-то с подковыркой. Господа в потертых китайских пуховиках, стоптанных уггах и с пакетами в руках больше напоминали все-таки “товарищей” .
— Значит, так, — продолжал Горохов. — Во-первых, я вас поздравляю с окончанием Олимпиады. Из шестисот медалей у нас почти двести, а восемьдесят из них — золотые. К нам даже близко никто не подобрался, только ГДР пыталась тягаться, но Советский Союз не оставил никаких шансов. И это закономерно. И это радует. Ведь это первая олимпиада в социалистической стране. Уверен, что не последняя. Хотя, как вы знаете, США не приняли участие. Посчитали, видно, ниже своего достоинства отправить на землю заклятого врага в холодной войне своих спортсменов. Политика политикой, но спортсмены тут ни при чем, я считаю. Для многих это был шанс стать чемпионами. Спортивное сообщество США, конечно, закидало конгресс и администрацию президента прошениями. Да, что сказать, и мы бы рады были с ними посоревноваться, соперники они весьма достойные. Но ничего не помогло. Уж очень хотели американцы помешать проведению игр. Я читал, даже угрожали санкциями торговым компаниям, что должны были спортивную форму и инвентарь нам поставить. Подбили еще несколько стран. В итоге, Канада, ФРГ и Япония тоже не приехали, а остальные вроде поддержали американцев, но поступили хитрее, – Никита Егорович выставил вверх палец. – Олимпиаду бойкотировали, но от участия не отказались. Просто выходили под флагом МОК. Так англичане, французы и итальянцы поступили и еще другие, более мелкие европейские страны. Но Олимпиада состоялась, несмотря на происки идейных врагов.
Горохов остановился, как будто ждал, что мы зааплодируем успехам Родины. Страной он гордился, но не по-штабному, а будто по-отечески. Как гордятся домом, который строили своими руками. Это чувство было теплым, и хотя я знал, что идеального ничего не бывает, а всегда будут перегибы и недочеты, я тоже сейчас испытывал его – целой волной.
Но кроме наград Москва получит приток генов. Через девять месяцев начнется эпоха рождения метисов и мулатов, правда не такой бурный, как в 1957 после молодежного фестиваля, но семейных трагедий тоже будет достаточно.
Впрочем, начальник тоже не стал ограничиваться одними дифирамбами и продолжил спонтанную пятиминутку политинформации так:
— Олимпиада состоялась, но получилась слишком затратной для нашего государства. Поговаривают, что мы превысили запланированный бюджет чуть ли не в полтора раза. С финансами чуть в лужу не сели, но выкрутились. Лотерейки помогли. Столько розыгрышей в стране никогда не было. Выручка от продажи билетов «Спортлото» и «Спринта» была собрана рекордная, больше, чем полмиллиарда рублей за короткий срок. Неудивительно, в СССР такими розыгрышами каждый второй интересуется, у всех соседей по билетику или по паре. И правительство поступило хитро, но оправдано, объявив лотерею, как и Олимпиаду — народными. Сами видели лозунги по городу: “Выигрываете вы — выигрывает и спорт”. Люди знали, куда пойдет выигрыш, и повсеместно стремились участвовать в розыгрышах.
Он даже довольно потер руки.
— А что, Никита Егорович, — поинтересовался Катков. — В криминальном плане ничего серьезного не произошло? В СМИ молчат, а вы осведомлены из первых уст, я так понял. Не придется нам разгребать глухари с участием иностранцев теперь? Тяжело это будет — разъехались уже почти все.
Я навострил уши, мне и самому хотелось послушать ответ. Окажись я снова в двадцать первом веке, я бы просто погуглил и просмотрел пару первых десятков источников в выдаче. А здесь – здесь порой самой исчерпывающей информацией становилась официальная.
— Были казусы, — кивнул Горохов, — но ничего выдающегося, чем бы нам стоило заняться. Оно и хорошо. И вообще, насколько я знаю, Олимпийские игры 1980 года уже объявлены как самые честные, ведь за время их проведения в МОК не поступило ни единой жалобы или протеста. Мировое сообщество также признало их самыми безопасными из всех проводимых ранее. Надеюсь, они таковыми и войдут в историю. 11-й отдел КГБ СССР, конечно, в этом плане постарался. Молодцы. Отработали на славу. Причем из иностранцев никто даже особо внимания не обратил на принимаемые беспрецедентные меры безопасности. Это только местные заметили, как Москва во время проведения игр опустела. А между тем, сотрудники чуть ли не под каждым кустом сидели. Но без мелких неприятностей не обошлось, конечно. В СМИ об этом не скажут, я по своим каналам узнал. Отличилась гостиница “Метрополь”, куда на охрану общественного порядка привлекли курсантов Московского пожарного училища. Выдали им переносные рации да и разместили в помещении. Но те ведь дети еще. Пацаны стали развлекаться, бегать по этажам “первый, первый, я второй”. Раций они до этого в руках не держали, а тут такая возможность в войнушку поиграть. В итоге напугали гостей. Те подумали, что на гостиницу террористы напали, и проводится операция по их задержанию. В общем, скандал разразился, иностранцев пришлось успокаивать, сказали, что это учения были. Но и это еще не все. Двое особо “талантливых” курсантов решили проявить инициативу и проверить пожарный гидрант на третьем этаже, так сказать, готовность средства защиты к пожаротушению. Открыли пожарный шкаф и запустили гидрант. Вода, конечно, пошла, исправно все было, потому как к приему гостей тщательно подготовились, не только в “Метрополе”, а и по всей Москве. Гидрант курсанты перекрыли. Но не учли, что рукав в разобранном состоянии воду держит, и получился эффект брезентового ведра. Вода в рукаве осталась. Курсанты умчались дальше, а вода просочилась вниз и испортила потолок дорогущего номера с иностранцами. А между тем все номера распределены, по-простому говоря, забиты, и переселить гостей было некуда. Пришлось в авральном режиме делать в номере ремонт. За ночь буквально. Но заморские гости все равно морщились на запах краски потом еще несколько дней. А потом в этой самой гостинице еще и валютчика задержали. Пришлось 11-му отделу брать на особый контроль заведение.
— Ну, валютчики и до Олимпиады были, — сказал я. — И будут.
Мне и самому тут было что вспомнить. И “без шума и пыли” тогда уж точно не вышло, но из таких случайностей сложилась моя дорога сюда, в этот особый экспериментальный отдел.
— Такого валютчика еще не было, — хитро прищурился Горохов. — Отец троих детей, на доске почета висит. Но самое главное — он обычный сантехник.
— В первый раз слышу, чтобы валютчики сантехниками работали, — приподняла бровь Света. — Странное прикрытие.
— Честно говоря, с него валютчик, как из пчеловода Плисецкая, — поморщился Никита Егорович. — Но дело ему припаяли. В гостинице есть прачечная с промышленными стиральными машинами. Барабаны огромные, это вам не “Вятка-автомат”. Естественно, при открытии таких барабанов на пол неизбежно попадала вода. Все это было учтено, для ее отвода на полу в кафеле желобки были сделаны, канавки такие, которые вели в канализацию. Но чтобы ее не забивать, их оборудовали приямками. Что-то вроде фильтров грубой очистки. Там задерживался всякий хлам, что выстирывался из карманов одежды: салфетки, фантики, пуговицы, и прочие мелочи. Попадались и монеты, конечно. Так вот, оказалось, что сантехник этот обслуживал стиральные машины и приноровился неплохо на этом зарабатывать, выуживая монеты из приямков.
Катков громко фыркнул – мол, это уж совсем мелочевник. Но продолжение истории показало, что все же сантехник был не так и прост.
Оказалось, что монетки импортные он догадался нумизматам сбывать. Отлажен был процесс. Уже были свои, прикормленные. В этот раз ему попался улов из испанских песет. Они особенно у нумизматов ценятся. Ведь с Испанией у нас дел никаких нет, все отношения заключаются во взаимных обвинениях в шпионаже и выдворении подозреваемых, действующих под прикрытием дипломатического иммунитета. А в следующем году явно еще хуже будет, ведь в восемьдесят первом Испания в НАТО собирается вступить. Потому и песеты с родины фламенко и корриды у коллекционеров на особом счету. Наш сантехник смекнул это, и жадность взяла верх. Захотел подороже улов продать.
Собрал несколько знакомых нумизматов у себя на квартире и что-то вроде аукциона устроил – это стоило представить. Одного барыга не учел, что весь город под оперативным прикрытием находится. Не могло ускользнуть от товарищей из смежной конторы незамеченным проведение такого мероприятия. Кто-то из осведомителей стуканул. Горохов предположил, что это был один из нумизматов, и спорить с ним даже для интеллектуальной разминки желания не возникло.
— В общем, повязали сантехника и парочку коллекционеров еще впридачу, – закончил свой рассказ начальник.
— А их-то за что? — возмутился Катков.
— А закон для всех един, Алексей. У нас валютой владеть только государство может. Хотя по отношению к коллекционерам это дурость, конечно… Чего там эти монетки по курсу стоят? Копейки. То ли дело рубль, самая ценная валюта в мире, я считаю. Но за реальные валютные операции у нас и знаменитостей сажают. Владимиру Долинскому пять лет дали.
— Это который пан Пепичека из телепередачи “Кабачок 13 стульев”? — спросил Катков.
— Он самый, — кивнул Горохов.
— Жалко, — вздохнул Алексей.
— Да вышел он уже, условно досрочно освободили по ходатайству труппы Театра сатиры. Но больше трех лет успел из жизни вычеркнуть.
— А я слышала, — сказала Света, — что в Метрополе Анджелу Девис обокрали. Только так и не поняла, что украли у этой правозащитницы.
— Было дело, — расхохотался Горохов. — История вообще постыдная. В СМИ нигде не освещалась. Представляете, какой скандал? Коммунистку с международным именем и борца за мир обокрали в самой могучей коммунистической стране!
— А украли-то что? — поинтересовался Катков.
Горохов на секунду даже замялся, потом махнул рукой.
— Вы не поверите, трусы.
— Трусы? — в голос воскликнули мы.
— И стоило из-за этого скандал поднимать? — недоумевал я.
— Вот и я про то же, — кивнул Горохов. — Видно, привыкла госпожа Дэвис за справедливость ратовать, что не смогла простить такого попирания ее прав, как кража личного нижнего белья. Лишилась она трусов в этой самой прачечной. Бирки с них сорвали, а трусы испарились. Бельишко, подозреваю, знатное было. Дорогое. Такие в Союзе не купишь. Возможно, позарились на них тетки-прачки. Только концов так и не сыскали, хотя 11-й отдел привлекали по полной. Представляете? Вот такой хохмой приходилось заниматься комитетчикам. Но это все же лучше, чем теракты расследовать. Тьфу-тьфу… Не было у нас на играх терактов и не надо. Хотя без человеческих жертв все же не обошлось. Но это уже другая история, в гостинице “Космос” пара несчастных случаев с иностранцами приключились.
Горохов сделал паузу, будто не собирался нам дальше рассказывать, заставив Алексея с нетерпением выкрикнуть:
— Ну рассказывайте уже, Никита Егорович! Не томите!
— Не надоел я вам своими баснями? — удовлетворенно хмыкнул Горохов. — Тогда слушайте. Финны в той гостинице проживали. Один из них умудрился в бассейне утонуть, в котором барная стойка имеется. Накушался товарищ Виртанен и булькнулся об дно. Никто внимания поначалу не обратил. Подумали, ну, ныряет человек. Спортсмен ведь, он всегда найдет, где ещё и как потренироваться. А когда хватились, поздно было. Лежит на дне и не шевелится. Так и не откачали.
— А второй тоже, что ли, утонул? — Алексей, как, впрочем, и мы со Светой, с любопытством ловил каждое слово Горохова.
— Хуже, — поморщился следователь. — Хотя что может быть хуже смерти, только глупая смерть. Торшер его убил.
— Как – торшер? — выдохнул Алексей, покосившись на настольную лампу Горохова. — Током?
— Фенолом.
— Как это? — уже в голос воскликнули мы
Умеет все-таки Никита Егорович интригу нагнать. Ему бы из следователей в писатели переделаться. Кто знает, может, на пенсии этим и займется…
— Наиглупейшая смерть в номере гостиницы, — развел руками Никита Егорович. — Читал поздним вечером товарищ финн книгу, про муми-троллей, наверное, точно не знаю. И лампу торшера пониже опустил, чтобы строчки высветить получше. Да так и уснул. А лампа эта обшивку кресла прожгла и до поролона добралась. А наш советский поролон при обугливании фенол вырабатывает в смертельной дозе. Вот и угорел гость. Наутро горничная его нашла, с книгой, дохленького.
— Н-да, — передернул плечами Катков, — ну и смерть… Бр-р…
— Несчастный случай, – вздохнул я. – Он дежурит без выходных и праздников.
— Расследование провели по полной, экспертизы всякие, комиссию создали, — продолжал Горохов. — В итоге в Метрополе у мягкой мебели весь поролон на импортный поменяли. А сейчас еще лифты на буржуйские хотят заменить.
— Там что, еще и лифт разбился? — прижал руку к сердцу Алексей.
— Да нет… Комиссия эта обнаружила, что пластик в лифтах, если случится чего и пожар возникнет, при горении тоже фенол выделять будет. Вот, решили подстраховаться, так сказать. На будущее… Ну и самую главную неприятность, что не связана с Олимпиадой, вы, конечно же, знаете, — Горохов вздохнул совсем тяжко. — Не Стало Владимира Семеновича нашего. Самое обидное, в Олимпийской праздничной Москве об этом сообщили крошечными заметками всего две газеты, да в Театре на Таганке в витрине бумажку вывесили, а по телевидению и радио ни слова вообще. Олимпиаду власти решили не омрачать. Вроде правильно поступили, вполне понятно, но и как-то не по-человечески это. Но я знаю, что и без телевидения на Ваганьковском народу и так тьма собралось. Больше ста тысяч человек пришли его проводить. Не припоминаю таких масштабных прощаний. Разве что Сталина и Гагарина хоронили так же, всем миром, — Горохов задумался, а потом напел известную строчку: — Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее... Эх.. Торопился Володя жить. Перегорел. Сорок два года всего мужику было. Жить да жить.
— Говорят, препараты он запрещенные употреблял, — вставил Катков. — Москву перекрыли – и морфий стало трудно достать. Вот и не выдержало сердце поэта. Выходит-то проза, что ли.
— Говорят, кур доят! — Горохов гневно зыркнул на криминалиста. — Мало ли что говорят, Алеша! Сплетни не собирай. У каждого свои недостатки. Человек-легенда ушел, а мы сейчас будем в грязном белье ковыряться? Такое наследие после себя оставил. Можно сказать, эпоху целую…
Никиту Егоровича такие подозрения задели за живое. И не удивительно. В мои зрелые годы, когда это были уже не подозрения, а достоверные факты, многие вот так же защитили бы любимого артиста, даже если сами они родились позже, чем всё это произошло. Может быть, они его и не знали – но он-то знал их, знал все нутро, а иначе как бы написал такие песни.
— Да я тоже его песни любил! И сам на похоронах был!— поспешил реабилитироваться Алексей. — Просто я к тому, что он из-за Олимпиады умер. Косвенно, конечно…

Глава 22

— Новое дело у нас, товарищи, — Горохов раскрыл пухлые талмуды каких-то уголовных дел на своем столе.
Этой фразы мы ждали давно – ведь не просто поговорить о славных и грустных делах нашей Родины собрал нас начальник.
— Группа туристов пропала в лесах Подмосковья.
— Мы теперь в спасателей переделаемся, Никита Егорович? — спросил я.
— Каких спасателей? — недоуменно вскинул на меня бровь следователь. — Нет такой структуры в СССР, только ОСВОД.
— Не то чтобы структура, на добровольных началах, что людей по лесам ищут.
— Нет, по лесам рыскать и без нас народу хватает. Наше дело на некоторые странности свет пролить. Там уже вторая группа туристическая пропала за последние два года. Одна — это случайность, а две – закономерность… Выезжаем завтра на машине.
Зазвонил телефон. Горохов поморщился, зыркнув на аппарат, что так бесцеремонно прервал его инструктаж.
— Слушаю, Горохов. Что? Когда? В каком смысле – убили?! Кто? Конечно, я его знаю. Как это произошло? — следователь свел брови так, что казалось, они сдвинут переносицу вниз, а рукой мял кончик галстука.
На лбу вдруг проступили глубокие морщины. Судя по всему, новости явно плохие. Никита Егорович еще некоторое время поговорил, что-то односложно поспрашивал, все больше выслушивая трубку, потом коротко сказал:
— Ясно, будем думать. Придется командировку переоформлять.
Грохнул трубкой об аппарат, раздувая щеки…
— Что случилось? — первым не выдержал Алексей, мы со Светой пока молчали, знали, что следователь сейчас сам все выложит в красках.
— Беда случилась союзного масштаба… — Горохов вытер лоб платком. — Заместителя прокурора города убили. Похоже, что поиски туристов отменяются. Нас отправляют в Новоульяновск.
— Как в Новоульяновск? — теперь уже мы со Светой воскликнули в один голос.
— Дубова Глеба Львовича больше нет.
— Не может быть, — вскочил я со стула. — Это ошибка. Он не зампрокурора, а старший следователь по особо важным делам прокуратуры!
— Повысили его, Андрей… — тихо и с горечью пробормотал Горохов, напрочь забыв свои студенческие разногласия с Дубовым. — Недавно совсем замом назначили. Но не успел он ничего на новом месте...
Я, мягко говоря, охреневший, снова плюхнулся на стул. Легендарного Дубова больше нет. Твою мать, как такое возможно? В моей реальности его убили в девяностые на крыльце “Октября”. Два выстрела, один в голову и другой в сердце из бандитского ТТ-шника за то, что он настаивал на смертной казни для предводителей организованной преступной группы, которую сам же и повязал. Преступление так и не раскрыли. Но я-то знал об этом – и предупредил его два года назад, чтобы был поаккуратнее в будущем со своей принципиальностью и избранием меры наказания. Намекнул. Думал, что смогу уберечь, а получилось все наоборот. Получается, что я изменил реальность, и Глеб Львович погиб намного раньше. Легенда девяностых теперь не станет таковой.
— Как это произошло? — спросила Света.
Она тоже хорошо помнила Дубова, хотя и немного с другой стороны. В ее памяти еще живы были воспоминания, как он навязчиво пытался с ней флиртовать в ресторане “Октябрь”, но она тогда здорово его осадила.
— В подъезде подкараулили. Десять ножевых. Тело обнаружили соседи поздно вечером.
— Вообще зацепок нет? — спросил я.
— Похоже, что нет. Подробностей не знаю, на месте разберемся. Собирайтесь, товарищи, — Горохов вскинул руку и потряс, смещая браслет “Славы” к запястью из-под рукава пиджака, посмотрел на часы. — Билеты я закажу на ближайший рейс. Если получится, то вылет сегодня…
— Насколько я знаю, в этом самом Новоульяновске вы поймали маньяка, — сказал Катков. — А теперь туда снова возвращаемся. Не слишком ли много громких преступлений для одного провинциального городка...
— Не такой уж он и провинциальный, — вступился я за свою новую родину. – Население полмиллиона человек, свои вузы и производство. А вот насчет преступлений соглашусь. Но, может, просто совпало так.
Я высказался, а у самого в душе засело нехорошее предчувствие. Катков прав. Не успел утихнуть резонанс с серийными убийствами, как произошло ЧП тоже масштаба немаленького. Смерть заместителя прокурора города, это далеко не рядовое убийство… Что за проклятие лежит на моем городе? Кому помешал Дубов? Мне во что бы то ни стало захотелось докопаться до истины. Почему-то меня не покидало свербящее чувство, что убийство Дубова как-то связано со мной. По крайней мере, с моим попаданием в это время. Неужели я изменил ход истории – больше, чем мог бы предположить? Ладно… Как сказал Никита Егорович, на месте разберемся.

***

Соня повисла у меня на шее прямо в аэропорту Новоульяновска:
— Андрюша, я так соскучилась! Как долетел? Ты голодный?
Я подхватил ее, хотел расцеловать, но, уловив пристальные взгляды коллег (особенно жег спину взгляд Светы, я нутром ощущал, как она хмурится), поставил свою девушку на мрамор крыльца и лишь скромно коснулся губами ее порозовевшей щеки.
Теперь уже хмурилась Соня:
— Ты что меня не целуешь? Чмокнул в щечку, как сестру.
— Познакомься с моими коллегами, — поспешил я перевести разговор в другое русло. — Никита Егорович, Алексей и Света.
— Очень приятно. Соня, — улыбнулась она присутствующим, задержав взгляд на психологине, громко добавила, стиснув мою руку и прижавшись к моему плечу: — я невеста Андрея.
— Взаимно приятно! — улыбчиво закивал Горохов. — Андрей не рассказывал, что у него такая такая красивая невеста. Он вообще не говорил, что есть невеста.
— Он мне тоже не рассказывал, что у него есть такие коллеги, — Соня зыркнула на Свету, чуть прищурившись, но через мгновение взяла себя в руки, нацепив маску радушия.
— И это правильно, — вступился за меня Горохов, — дела домашние никак не должны пересекаться с рабочими.
— Но теперь, похоже, пересеклись, — процедила Соня и покосилась на статную психлогиню в летнем красном платьишке из крепдешина в советский горошек. Незатейливый наряд сидел на ней, как назло, очень сексуально. Подчеркивая талию, слегка оголяя соблазнительные ямки французских коленок и чуть приоткрывая грудь – в меру дозволенности. Модница, что сказать. Умеет себя подать, не то что большинство советских женщин. Хотя в этом их винить никак нельзя. До начала 60-х считалось, что в СССР вообще моды нет. И, в отличие от секса, ее действительно не было. Потом в Общесоюзный дом моделей одежды пришел работать амбициозный и трудолюбивый паренек Славик и доказал, что мода в СССР все-таки существует. Он был первым мужчиной в зарождающемся советском модном бизнесе, и ему удивительным образом удалось адаптировать передовые западные идеи (о которых общественность узнала в пресловутом 1957 году, после фестиваля молодежи и студентов) под “союзную” действительность.
Он стал нарасхват у советских звезд, его заметили и пригласили костюмером-модельером на съемки “Ивана Васильевича”, что хотел профессию поменять. Зайцев не оплошал и состряпал из героини Зиночки звезду советской моды, тем задав нужные тенденции. Практически сразу после премьеры фильма яркие платья с геометрическими принтами и белые брючные костюмы стали трендом номер один, а за босоножками и зонтиками-тростью до сих пор советские граждане охотятся.
Судя по всему, Светино платье сшито на заказ. Выпустить в массовое производство модели, разработанные советскими дизайнерами, невозможно. Заводы легкой промышленности клепают продукцию по накатанной и ничего не хотят менять. Старое оборудование всех устраивает, а отсутствие конкуренции поставило на поток производство незатейливых унифицированных моделей. Плановая экономика вкупе с идеологией выработали постулат — советский человек должен выглядеть скромно и просто. Мода существовала, но она не стала общедоступной.
Соня с завистью (а может, это была и не зависть вовсе) поглядывала на Светино платьишко. Я даже немного разозлился на психологиню. Могла бы и попроще что-нибудь надеть для перелета. Какой-нибудь бесформенный спортивный костюм, например. Но сегодня жарко. Август в Новоульяновске выдался мягкий и теплый. Только Катков и Горохов, как всегда, парились в своих неизменных костюмах из шерсти мериноса, хотя, судя по цвету, сделаны они были из мышек.
Нас встретил еще и Погодин. Он подошел чуть позже. Начальник УВД Новоульяновского горисполкома отрядил ему служебную “Волгу” для такого случая.
— Здравствуйте, Никита Егорович! — Федя в первую очередь бросился трясти руку следователю, будто не я его лучший друг, а он. — Рад, что вы вернулись в наш город!
— Не могу сказать тоже самого, Федор Сергеевич, — нахмурился Горохов. — Повод для возвращения совсем невеселый.
— Да. Глеб Львович был уважаемым человеком в городе, — кивнул Федя. — Жаль его.
Но лицо Погодина не омрачилось. Ему очень импонировало, что Горохов помнит его по имени и отчеству, хотя почти два года уже прошло.
Наконец, Федя подошел ко мне, мы обменялись крепкими рукопожатиями.
— Ты что сияешь, как люстра? — спросил я.
— Ну, как же? — пожал тот плечами. — Вместе опять работать будем. Ты же попросишь, чтобы меня к вам прикрепили? Да? Как в прошлый раз.
— Конечно, только оно тебе надо? Ты сейчас по какой линии инспектор розыска?
— По кражам, — вздохнул Погодин. — Понимаю, что сложно будет по убийству работать. А потом вы уедете и куча висяков имущественных по моей линии накопится и бумажек всяких, что разгребать придется, но все равно с вами хочу…
— Добро, я бы обиделся, если бы ты так не сказал, — улыбнулся я.
Соня тоже особо не расстроилась из-за смерти авторитетного законника. Лично она его не знала, а только радовалась моему прибытию.
Погодин отвез группу в гостиницу “Октябрь”, а мы с Соней поймали такси и выдвинулись в мою общагу.
— Я вина купила, — шепнула Соня, прижавшись ко мне на заднем сиденье авто. — Карабахское белое. Бутерброды со шпротами сделаю и салат какой-нибудь на скорую руку.
— Из плавленого тертого сыра с чесночком и яйцом можно, — предложил я. — Обожаю такой.
— Точно, — Соня чмокнула меня в щеку. — И гренки пожарю. Из батона белого они вкусные получаются. Надеюсь, тебе не надо сегодня на работу?
— Вечер наш, — успокоил я ее. — Завтра с утра Горохов нас собирает.

***

Разместили нашу группу традиционно в восьмом кабинете УВД, нещадно выселив оттуда Погодина с напарником. Областная управа хотела отрядить нам пару смышленых инспекторов розыска в помощь, но Горохов отказался, сказал, что нечего в кабинете толкаться, что мы вчетвером привыкли работать. Однако Погодина по моей просьбе взять согласился. Помнил его как работника добросовестного, да и свой человек в УВД нам совсем не помешает. На Федю уже по-быстренькому готовили соответствующий приказ о прикреплении за нашей группой.
Все как в старые добрые времена, только ловить придется не маньяка, а непонятно кого. Мотив убийства оказался неясным.
Конечно, до нас уже провели первичные следственные мероприятия по полной. В должности зампрокурора Дубов был всего месяц. Дел в производстве, соответственно, никаких не имел, не по рангу ему. Осуществлял контроль за обоснованностью возбуждения и прекращения уголовных дел, визировал соответствующие постановления и занимался прочим прокурорским надзором. В общем, ничего такого сверхвыдающегося не делал, что могло бы связать его профессиональную деятельность с мотивом убийства.
Даже успели проверить прошлые дела Дубова, которые он вел, будучи следователем-важняком. Но тоже ничего примечательного. Хотя как знать, ведь убить его могли и за давнишние эпизоды. Значит, нужно будет проверить всех, кто недавно откинулся по таким делам и кого Дубов в свое время за решетку упек. Но интуиция мне подсказывала, что его “подопечные” тут ни при чем. Случаи подобной мести крайне редки. Тем более, это пока не мрачные девяностые, а беззаботный Совок. В меру коррумпированный, немного лицемерный, но родной и пока еще светлый.
Помню себя в это время маленьким мальчиком. Как я был счастлив, что родился именно в нашей стране, а не где-нибудь в США! Где несчастные дети голодают, потому что у родителей нет работы. А если и есть, то капиталисты отнимают почти весь доход работяг. Тогда я искренне недоумевал, почему же нельзя переселить всех трудящихся к нам. Страна-то у нас огромная, места всем хватит.
— Итак, — начал утреннюю планерку Горохов. — Петров и Погодин, ваша задача наведаться в морг. Узнайте, что там по вскрытию. Переговорите с судмедом, нет ли чего интересного. Заключение ещё не готово, предварительно они результаты сообщили, но, сами понимаете, в таких делах лучше из первых уст услышать. Катков, возьми на себя курирование криминалистических экспертиз. Там Паутову на трасологию одежду Льва Глебовича принесли. Меня интересуют особенности клинка, то есть орудия преступления. Может, отобразилось на повреждениях одежды. Его размерные характеристики, конечно, нам смэшники по раневым каналам определят и скажут, но, сам понимаешь, одежда тоже информацию может нести. Проверь все изъятые по делу вещдоки, что у Паутова лежат, проконтролируй полноту и всесторонность проводимых исследований. Может, еще какую можно экспертизу провести? Подумай, доложишь. Сейчас каждая мелочь важна.
Взглядом он вцеплялся в того, с кем говорил, так что Погодин, к которому Горохов даже прямо не обращался, весь выпрямился на стуле, только что руку к виску не прикладывал.
Но начальник не стремился никого запугать. Просто сам он отдавался делу полностью – и этого же хотел от нас.
— Светлана Валерьевна, а мы с вами займемся изучением материалов — справки, объяснения, допросы проштудируем, – продолжил он. – Наша задача – мотив установить. Узнаем мотив, будет известно, кого искать следует. Ограбление сразу исключаем. Портфель с документами, кошелек и наручные часы нетронутыми оказались. Есть какие-то мысли по этому поводу?
— Разрешите? — я взял слово, Горохов кивнул. — На место происшествия нужно нам повторно выехать. Своими глазами посмотрим.
— Это обязательно, — согласился следователь. Только не уверен, что мы там что-то найдем. Подъезд — место общественное. Даже, простите, удивительно, что никто не обчистил на теле карманы уже потом. Там и так со следами негусто, к тому же, уборщица все наверняка затерла. Но наведаться надо. Да, чуть не забыл.. Странное дело. В портфеле Дубова нашли непочатый флакон дорогих польских духов “Пани Валевска”. Синий такой изящный флакончик с золотистой пробкой.
— Может, жене подарок собирался сделать, — высказался Катков. — Что такого?
— В том-то дело, Алексей. Что супруга пояснила, что только “Красной Москвой” уже десять лет как пользуется. Другой парфюм на дух не переносит. Глеб Львович этого не знать не мог. Как говорится, шерше ля фам. Все мы люди, все человеки, у каждого свои недостатки. Возможно, у Дубова была любовница, но не факт. Проверить это надо. Если так, то она много может интересного поведать о другой стороне его жизни. За работу, товарищи…

Глава 23

Городской морг размещался традиционно, при бюро судебно-медицинской экспертизы в здании по ул. Мира. Мы с Погодиным добрались туда на моей машине.
Группе Горохова выделили от УВД служебку с водителем. Я не стал претендовать, мне хотелось прокатится на своей белой ласточке. А “Волгу” со старшиной я оставил Горохову. Ему сегодня тоже надо было смотаться до городской прокуратуры и уладить формальности с принятием дела к своему производству.
Здание БСМЭ было относительно новое, но бетонное крыльцо, выложенное плиткой из застывшей мраморной крошки, уже успело потрескаться. При входе прибита крашенная фанерка, на которой через трафарет расписан график выдачи тел. Коридор, как и везде в подобных учреждениях — крашенные стены под самый потолок, змеистая проводка поверх штукатурки, какие-то агитационные плакаты о борьбе с инфекциями.
В коридоре пахло хлоркой и почему-то свежескошенной травой.
— Андрей? Это ты? — в коридоре выросла пухлобокая женская фигура в халате и с “праздничной” ракушкой на голове.
На просвет я не мог разглядеть лица, но голос показался очень знакомым. Я подошел ближе:
— О, Ленок! А ты как здесь?
Передо мной стояла та самая медсестра Лена, что выхаживала меня когда-то в стационаре хирургии после ножевого ранения, которое я получил во время стычки с валютчиками. Мне тогда еще медаль Зинченко-старший вручал. Кто бы мог подумать…
— Работаю в судебке теперь, — Лена хлопала глазищами и осматривала меня с ног до головы, будто не могла поверить, что это я. — У тебя как дела? Ты же в школу милиции поступал, помнится.
— Все нормально, уже на второй курс перешел, сейчас что-то вроде практики, так что я по работе здесь. Ты лучше про себя расскажи. Как жизнь молодая? Срослось тогда с рентгенологом?
— Да ну его, — скривилась Лена.
— Эх, Ленок, хорошими мужиками разбрасываться не надо, их беречь надо.
— А ты что, в женихи опять набиваешься?
— С удовольствием бы набился, да только у самого невеста, а жениться все некогда.
— Да шучу я, — ее ярко-красные губы в цвет горошин бус на складках шеи растянулись в улыбке. — Я уже замужем, Петров.
— Ого! Поздравляю. Повезло парню. Как за каменной стеной с тобой будет. Кто он, я его знаю?
— Ну, он не парень уже, а мужчина взрослый. В самом соку. Мне салаги даром не нужны, только ты исключение был. А супруга ты моего знаешь. Надежный мужчина. Павел Алексеевич…
— Только не говори, что ты вышла замуж за этого… Блин, фамилию забыл. С которым ты работала. Который завхирургии был, а потом его за делишки турнули и на приеме сидел в поликлинике?
— Он самый. Мытько теперь моя фамилия, Андрюша.
Я откровенно расстроился, потому что типчик был, прямо скажем, так себе. И скрывать своей досады не стал:
— Прости, Лен, но ты что, получше мужа не могла найти?
— Он с женой развелся… Из-за меня, между прочим, — просияла Лена.
— Ну славно, счастья вам и детишек побольше. Но все равно удивила…
— Да я и сама не ожидала. Столько лет вместе проработали – и вот… Сроднились как-то. А ты кого ищешь?
— Мне бы с экспертом переговорить, кто Дубова вскрывал.
— Так муж мой и вскрывал.
— Как? И он тоже здесь работает? Что за карьерный рост такой?
— Переквалификацию прошел и стал врачом-судмедэкспертом. А ты знаешь, здесь спокойней, “пациенты” молчат. Ответственности поменьше. Судмед — единственный врач, который ни разу не сделал своим пациентам хуже. И доплата за вредность, опять же. Вот и поменяли мы специализацию, дружно.
Сзади меня раздались шаги.
— А вот и мой муж, — проговорила Лена, — Павел Алексеевич, к вам Андрей Петров. Помните его?
По коридору шагал бывший хирург. Его холеную морду перекосило, очки сползли на нос. Товарищ Мытько меня явно сразу узнал.
— Спасибо, Ленок, — я демонстративно чмокнул медсестру в щеку. — Нам с Павлом Алексеевичем переговорить нужно. Пока…
Мытько, увидев, как на телеса его супруги покушается молодой парень, засопел и даже здороваться не стал.
Я вытащил удостоверение (раскрывать его не стал, врач и так меня знает):
— Рад вас видеть, Павел Алексеевич. Все больше удивляюсь вашему профессиональному росту. Какой же вы разносторонний человек, оказывается. Надеюсь педиатром вы стать не собираетесь? Уж больно лицо у вас хмурое, как у Бармалея. Детишки пугаться будут.
— Что вы хотели? — пробурчал Мытько, провожая взглядом Лену, что, виляя дутыми бедрами, удалялась по коридору.
— Тело Глеба Львовича вы исследовали?
— Заключение ещё не готово.
— Я знаю… Просто на словах расскажите, что да как.
— Пойдемте, — сухо кивнул врач и, не оглядываясь, быстро зашагал по коридору.
Мы с Погодиным поспешили за ним и вошли следом в секционный зал. Белый кафель с кривыми швами до потолка. Пол тоже в плитке. Запах, конечно, отвратный — смесь падали и мясного рынка. Плечи мои передернулись.
Поблескивая нержавейкой, по залу расставлены смотровые столы. Каждый оборудован кровостоком. На трех столах трупы. Первого я сразу узнал по могучей фигуре, хоть и накрыт простыней. Дубов это. Второй почти сгнил. Почерневшие кости с кусками налипшей земли вместо плоти. Третий вообще свежачок. Распотрошенная женщина со вскрытым животом и грудиной и спиленным фрагментом черепа. Возле в лотке лежали окровавленные инструменты: специальные ножницы, реберный нож, пинцет, малый секционный нож и пила.
Зрелище ужасное, конечно, для новичка. Но в прошлой жизни я частенько бывал в подобных местах и даже присутствовал на вскрытиях. Но один хрен, завтрак во мне откликнулся легким рвотным позывом, хотел сбежать, но я быстро унял приступ, чуть абстрагировавшись от вони и зрелища, размышляя о деле.
Ясно-понятно, гаденыш Мытко специально нас сюда притащил. Он мог бы и в кабинете с нами поговорить, но решил измором взять. Его тактика сработала только по отношению к Погодину. Тот ошалело покрутил глазами, схватился обеими руками за рот и бросился прочь из секционной, будто его преследовала стая мертвецов.
Я невозмутимо прохаживался между “разделочных” столов:
— Не обращайте внимание на моего коллегу, Павел Алексеевич, ему срочно надо позвонить. Я вас слушаю. Вы обещали рассказать про Дубова.
Я стянул простынь с трупа. Легендарного следователя почти не узнать. Посинел и как-то скукожился. Жаль Глеба Львовича. Его, в отличие от неизвестной мне женщины, уже зашили после вскрытия. Швы корявые, штопал явно не хирург Мытько. На коже щелки колото-резаных ранений. Смотрятся будто нарисованные. Не верится, что столько ран получил.
— А что рассказывать? — Мытько, потеряв надежду меня сломить, проникся к моей стойкости и, наконец, пошел на контакт. — Десять ножевых ранений. Причина смерти ясна — не пряником отравился. В крови алкоголя нет. Других патологий не выявлено.
— А как так получилось, что десять раз убийце пришлось его кольнуть? Зачем?
— Ни одно из повреждений, судя по локализации, не могло причинить мгновенную смерть. Такое впечатление, что преступник ножом орудовал крайне неумело. Почти наобум, так сказать. Лишь одно ранение, которое в сердце, оказалось смертельным.
— Вы хотите сказать, что Глеб Львович никак не хотел умирать даже после девяти ударов ножом?
— Совершенно верно. Судя по направлению раневых каналов, глубины погружения клинка, углу нанесения ран — удары производились, когда Дубов стоял на ногах. Можно это даже представить. Сначала в спину, потом он, очевидно, повернулся и получил удары в грудь и в сердце.
— Что вы можете сказать об орудии убийства?
— Ничего примечательного, все раневые отверстия на коже щелевидные, с одного конца п-образные, с другого с острым углом. Стало быть, клинок с обушком и лезвием, не стилет, не кинжал. А обычный нож, получается. По всем пунктам так выходит.
Сказал так, будто только что сверялся с учебником или с какой-то методичкой – а может быть, так действительно и было.
— Точно обычный?
— Абсолютно. Хозяйственно-бытовой, так сказать.
— Не холодное оружие? Как вы это определили?
— Потому что толщина обушка маленькая - один-два миллиметра, не больше. Ширина клинка на уровне погружения в объект не более 32 мм, все замерено и записано. Длина заглубления не более 128 мм. Параметры клинка вообще-то подходят под охотничий нож, но толщина клинка у тех побольше будет. Ближе к трем миллиметрам.
— Вы хотите сказать, что зампрокурора Дубова убили кухонным ножом, неумело тыкая в спину, а потом в грудь?
— Похоже на то.
— Интересно…
Я задумался. Почерк убийцы явно не похож на киллера или матерого преступника. Шпана? Дай закурить, а ты чо такой борзый – и понеслась? Тоже не похоже. Шпана с кухонными ножами не ходит. Складники, бабочки, выкидухи. У них клинки поуже будут. Вот, блин, загадка. Разговор с новоиспеченным судмедом нисколько не добавил ясности, а, скорее, наоборот.
А ведь ничего так, товарищ Мытько поднатаскался в судебной медицине. Не ожидал от него такого внятного ответа. Думал, совсем мозги растерял, пока начальствовал и бумажками занимался. В моих глазах он даже немного приподнялся. Да еще и Лена, судя по всему, души в нем не чает. А Лена – женщина продвинутая, замуж за кого попало не пойдет… Хотя за козлов часто чудесные женщины выходят.
— Павел Алексеевич, — в проеме секционной нарисовался санитар в мятом халате на два размера больше нужного. — Новенького сюда выгружать?
— Почему сюда, Володя? — поморщился Мытько. — В морге пусть ждет. — Или что? Без очереди хочет проскочить?
— Не-е, — поскреб землистого цвета щеку санитар, — он криминальный. С постановлением сразу. Сейчас надо резать, из прокуратуры по поводу него вам еще не звонили?
— Никто мне не звонил, а что за криминал?
— Алкашика в гаражах ночью подрезали. Свои же, наверно, собутыльнички, скорее всего.
— Давай его сюда, – Мытько указал на свободную “разделочную доску” из нержавейки.
Санитар вышел в коридор и быстро вернулся, толкая впереди себя гибрид тележки и носилок. Одно из колесиков сей кареты, вывернутое набок, постоянно дергалось и пыталось сбежать от собратьев. Даже через порог не хотело перекатываться, цеплялась за него “зубами”. Кто вообще делает в таких местах пороги? Но у нас могли сделать. Нюансы архитектор прошляпил, а по проекту потом положено было делать.
Труп лежал как живой на тележке, если бы не залитая на животе кровью футболка, то могло показаться, что алкашик просто прикорнул. На пропито-небритой морде трупных пятен не разглядеть. Одет в грязно-серую футболку, трико с пузырями на коленях и стоптанные тапки на босу ногу. Обычный гаражно-выходной фасон для любящего выпить джентльмена.
— Нашли убийцу? — спросил я санитара.
— А я почем знаю? — пожал тот плечами. — Мое дело маленькое. Труп доставить. Но судя по срочности вскрытия — не нашли.
— Дайте-ка постановление гляну, — не дожидаясь разрешения, я выудил бумажку, которая была подоткнута тут же, под ногу трупа.
Пробежал взглядом по печатному тексту листа. Постановление о назначении судебно-медицинской экспертизы вынесено от имени… Опа! Галя. Следак-красотка. Только она уже старший следователь по особо важным делам прокуратуры города Новоульяновска. А это по окладу и званию уровень, как минимум прокурорского замначальника отдела.
Вместо Дубова, значит, стала… Молодец. Однако не будем отвлекаться. Прочитал фабулу дела. По такому-то адресу в массиве гаражей дворовой территории обнаружен труп гражданина Печенкина Василия Семеновича. Ничего необычного. Скорее всего, пьяные разборки. Бытовуха. Вопросы перед экспертом поставлены тоже рутинные. О причине смерти, времени ее наступления и о характере телесных повреждений.
— Эй, парень, — набычился санитар. — Отдай документ!
— Все нормально, Володя, — осадил его Мытько. — Товарищ из милиции.
Я вернул постановление и собирался уже уходить, как вдруг заметил на предплечье Печенкина интересную татуировку. Какой-то несуразный осьминог, больше похожий на паука с щупальцами. Татуировка показалась мне до боли знакомой.
Я подошел к трупу и повернул его руку, разглядывая синюшный, поеденный временем и морщинами рисунок. Но не вспомнил его. Блин. Откуда же я его знаю? Спутать не мог. Вряд ли кто-то еще носит на теле подобное художество. Продукт уникальный, авторский, так сказать. Вот только время сейчас такое, что татуировка, преимущественно, является уделом заключенных, военных и моряков. Еще байкеры потихоньку плодиться начинают. У тех татушки покруче будут. А эта билась явно в “дворовых” условиях пьяным мастером-самоучкой за стакан вермута.
— Что-то не так? — поинтересовался Мытько, глядя, как я залип на осьминоге.
— Нет, — замотал я головой. — Просто показалось. Где у вас тут позвонить можно?
— Пройдемте ко мне в кабинет, — Мытько на меня уже не шипел и не дулся.
Профессионал в нем взял верх. Похвально.
Я позвонил Горохову и расспросил, знает ли он об убийстве Печенкина, и в чем там дело. Головоногий моллюск мне никак не давал покоя. Вспомнился анекдот: если вдруг стало грустно, то подумайте про осьминога. У него и ноги от ушей, и руки из жопы, и жопa с ушами, и голова на жопе, и ничего, не жалуется.
Никита Егорович сообщил, что сводку он изучал. В курсе убийства. Труп нашли рано утром в гаражах. Но нам он ничего не рассказывал, так как у нас задача более узкая, и остальные висяки волновать не должны. Дело оказалось темным. Подозреваемых и зацепок пока нет.
Я положил трубку.
— Спасибо, Павел Алексеевич, за помощь. Вот номер телефона моего начальника. Если что-то всплывет еще по Дубову интересного, позвоните.
— Вряд ли что всплывет, — пожал тот плечами. – Внутренние органы без изменений, не думаю, что гистология что-то новое покажет. Биохимию уже провели. Все чисто.
— Спасибо, до свидания.
Мытько даже руку мне пожал. Определенно, такая работа пошла ему на пользу. От былой заносчивости и жеманности не осталось и следа. Трупы ему так мозги поправили? Или Лена? Лена явно посильнее трупов будет…
Погодина я нашел прогуливающимся на газоне перед зданием СМЭ. Судя по побелевшим щекам и глазам с прожилками оттенков пионерского галстука, завтрак он свой в желудке, в отличие от меня, не сохранил.
— Фух, Андрюха! — радостно зашмыгал он носом. — Наконец-то, поехали скорее отсюда.
— Что случилось? Покойников боишься?
— Да не-е… Просто запах. Мне аж поплохело. И кости эти с налипшей землей. Будто могилу разрыли.
— Обычный прошлогодний потеряшка, скорее всего. Сейчас только грибники нашли, всего лишь.
— Да знаю я. Но я же с таким только на бумаге сталкивался. Я кражами занимаюсь, а не по линии без вести пропавших.
— Привыкай, Федя, настоящий оперативник должен через все пройти. Крым, Рым и прочий Тагил. Поехали, съездим в одно место. Новые обстоятельства нарисовались.
По дороге я рассказал Феде о Печенкине и о его колченогой татуировке, которая никак не давала мне покоя.
На нужный адрес добрались минут за двадцать. Новоульяновск хоть и большой город, но довольно компактный. Дороги и развязки спроектированы под умеренный уровень автомобилизации. Пока нет засилья автотранспорта и пробок, из точки “А” на машине можно быстро добраться в любую точку “Зю”. Это качество Новоульяновска я ценил. Все, так сказать, в шаговой доступности, если не считать прилегающий частный сектор. Но там другой мир. Скорее деревня, чем город.
Машина въехала во двор и, миновав детскую площадку, уперлась в гаражный массив.
— Приехали, — я выбрался наружу. — Ксивой не свети, с народом пообщаемся на их языке, так сказать.
— А что ты хочешь узнать? — недоумевал Погодин.
— Увидишь, Федя…

Глава 24

Я запер “Волгу”, и мы с Погодиным направились в “гаражный городок” родом из шестидесятых. Кособокий, разнокалиберный, сляпанный из того, что было или из того, что удалось стырить с ближайшей стройки. Рождению таких городков по всему Союзу предшествовало в начале шестидесятых решение Совмина. Оный разродился постановлением, разрешающим организацию гаражных кооперативов по образцу и подобию кооперативов жилищных и дачных. Необходимость назрела — машины плодились, как тля на сливе. Кражи зеркал, “дворников”, лобовых стекол и колес цвели буйным цветом. Такой расклад изрядно портил статистику развитого социализма и отравлял жизнь органам правопорядка. И граждане кинулись вступать в гаражные кооперативы, что росли, как грибы неподалеку от многоквартирных домов. Проблем с выделением земли, конечно, хватало, иногда заполучить гараж было сложнее, чем даже квартиру. Но среди пайщиков всегда находились люди, облеченные властью и связями, ветераны ВОВ и Герои Советского Союза, которым отказывать было бы аполитично и бесчеловечно, а также активисты из числа партийных пенсионеров.
Мы вошли на территорию “мужского клуба”. Только вместо поля для гольфа и барных стоек с официантками в бикини — кирпичные коробки с “выставкой” запорных устройств и замков невиданных конструкций. Святое дело — смастрячить самодельную закрывашку на ворота гаража, где лежит много ценного: соленья, колеса, тиски, и конечно, собственно, хранится “ласточка”. Неказистые коробушки с погребом, раскладным столиком и старым продавленным диваном становились вторым домом для мужиков, что каждые выходные спешили смыться из дома на гаражную волю.
– Куда? – спрашивали его домашние.
– В гараж! – отвечал тот, тяжко вздыхая, мол, вам отдыхать, а мне вкалывать — машину ремонтировать и в погребе убираться.
— Смотри не нажрись, как в прошлый раз! — кричала вслед жена.
И больше вопросов не возникало. Мужик выходил с хмурой мордой на лестничную площадку, закрывал за собой дверь и… Эх, держите меня семеро! Планов на день тьма: карбюратор с Петровичем перебрать (можно вечно делать три вещи: смотреть на огонь, на текущую воду и перебирать карбюратор москвичонка), потом, естественно, это дело отметить пивком с воблой (судак тоже сгодится, хотя колюч, падла). Потом вынести хлам на помойку и погреб просушить. Хотя нет. Хлам может пригодиться еще, там столько нужного, его просто сложить покомпактнее надо — в другой угол перетащить. Потом присобачить полочку в гараже, сколотив ее из фанерок, что удалось подрезать на стройке. Потом нужно Ваське помочь с “Москвичом”, у него, похоже, бензонасос, как всегда, накрылся, но фиг знает, у таких машин постоянно что-то ломается. После, конечно, с Васькой отметить замену бензонасоса. Пивком пока. Потом обед. С мужиками в домино можно зарубиться. У Митьки в гараже места много, и два кресла еще есть. И зачем ему гараж только? Все равно машины нет, а купил. Надоело, видать, неприкаянным возле универсама на лавке сидеть, да на детской площадке прозябать (все лавки у подъездов бабульки оккупировали и мамаши с колясками — это исконно их территория). Так что мужчина без гаража, что бездомная собака — некуда приткнуться в выходной день и отовсюду гонят. Ни статуса, ни масти. Вот и приобрел тот Митька гараж, влился, так сказать в мужское сообщество…
Так и пролетал день выходной на закрытой территории, куда женщинам вход категорически воспрещен. А вечером уже кучковались все вместе за Митькиным колченогим столом. Выпивали, что покрепче, вытаскивая разносолы из окрестных погребов. Капусточка, что хрустит как свежевыпавший снег, пупырчатые, чуть кривые огурчки, помидорки с плавающими рядом зубцами чеснока. Ну, а за селедкой, колбасой и хлебом гонца в магазин отправляли. Традиционно самого “молодого”, кто авторитета еще не нажил среди гаражного братства. Либо доброволец вызывался, изъявляя желание проставиться и отблагодарить бесплатных помощников, что помогли и воротину поправить, и “Запорожец” починить. Так укреплялось братство, где каждый друг другу не только товарищ, но и безвозмездный подмастерье. Ведь сосед по гаражу — считай что родственник. Сосед — это звучит гордо.
Такую компашку мы и застали. Мужики пока в меру трезвые, но уже втроем колупали зеленую “копейку”, баловались при этом пивком, наливая его из эмалированного бидона.
— Здорово, мужики! — я не стал светить удостоверением, решил сначала контакт наладить.
Те с недоверием смерили нас чуть хмельными взглядами, приняв за случайно забредших чужаков, лишь один что-то пробурчал в ответ. Все правильно. С чужаками в “мужском клубе” особо никто не разговаривает. Такие тут не в почете. Если ты чужак, значит пришел либо гараж обоссать, либо стырить чего-то.
— Печенкин Васька где-то здесь обитает, как найти товарища, не подскажете? — деловито спросил я, не вынимая рук из карманов.
— А зачем он тебе? — самый старший гаражник в тельняшке и галошах уставился на меня с подозрением.
— Да трёшку мне должен, паразит…
— Он многим должен, — вздохнул старший. — Нет больше Васьки.
— Как – нет? — развел я руками. — Переехал, что ли?
— Ага, — тельняшечник, которого, как мы успели услышать, называли Анатоличем, ткнул пальцем в небо. — Туда переехал. Убили его. Подрезали.
— Как убили?
— А кто его знает. Мы милиции уже все рассказали. С нами он вчера выпивал, но домой не пошел. Уснул на диванчике у себя в гараже. Часто ночевал здесь. Дома-то его никто не ждет. Поздно вечером, видать, домой засобирался и повстречал убивца. Что за ироды его порешили? Васька мухи не обидит. Только что долги не отдавал никогда. Так все это знали. И никто уже не занимал ему.
Анатолич посмотрел на меня с укором, мол, человек Богу душу отдал, а ты со своей трёшкой несчастной приперся.
— Во дела! — я аж присел для театральности, будто ноги не держали от таких новостей. — Хрен с этой трёшкой! Васю, бл*ха-муха, жалко… С кем же он повздорить-то мог.
— Да не было у Васьки недругов, — вмешался мужичок с ноготок в кепке Гавроша и будто детским лицом, но если судить по щетине с островками седины и грустным, повидавшим многое в этой жизни глазам, возраста он был далеко не подросткового. — Хотя нет… Приходил к нему дядька один. Печенкин рассказывал, что за долг карточный спрашивал. Грозился меры принять.
— Так ты что ж раньше молчал, Венька? — Анатолич помахал перед мордой Гавроша мозолистой “лопатой”, что была у него вместо ладони. — Милиция же спрашивала!
— Дак щас только вспомнил. Да и ерунда это все, кто же Ваську из-за карточных долгов будет резать? У него и денег-то сроду не было, чтобы проиграться как следует.
Тот покачал головой, мол, ерунда это все.
— А что за дядька? — я изобразил любопытство.
— Бес его знает, Печенкин особо не распространялся. Так, обмолвился, что модный какой-то, в пинжаке с карманами из гадюки.
— Это как так?
— Понятия не имею, — пожал плечами “Гаврош”. — За что купил, за то продаю – он так описывал. А кто такой и когда все это было — не знаю. Да и веры Ваське особой нет. Балагур тот еще.
Говоривший замолк. Мужички вдруг насторожились и повели взглядом в одну точку у меня за спиной. Анатолич резво нырнул с головой под капот “копейки”, прихватив кусок грязной тряпки и рожковый ключ. Второй их товарищ вытащил сигарету и бочком-бочком уходил в сторону соседнего гаража с распахнутыми воротами. Только Венька застыл на месте с кружкой пива в руках.
— Брось пиво, дурак! — шипел на него Анатолич, выглядывая из-под капота.
Но “Гаврош” не реагировал. Застыл и смотрел немигающим взглядом ко мне за спину, будто кролик в ожидании удава. Судя по шагам, что грузно шуршали по гравию, удав ожидался упитанный.
Я обернулся. К нам приближалась женщина с фигурой шпалоукладчицы и глазами ведьмы Гингемы. Под выцветшим ситцем халата, чуть потряхиваясь на неровностях разбитой грунтовки, выпирала стать штангистки-тяжеловеса. Ее могучая рука сжимала потрепанный жизнью веник.
— Спицын! — зычно гаркнула “штангистка”. — Паскуда такая! Ты опять пьешь? Ты что мне обещал?
— Рая, — мужичок наконец отставил кружку и вскочил на ноги. — Я мужикам помогаю! Так, откушал пивка чуток!
— Я тебе покажу пивко! — тетка вдруг ускорилась и очутилась рядом.
Хрясь! Веник лупанул “Гавроша” по хребтине. Ему бы бежать, а он пустился в переговоры. Но переоценил свои дипломатические способности. Женщина огрела его еще раз.
— Ты что творишь?! Рая! — завопил “Гаврош”, теряя кепку и цепляясь обеими руками в веник, будто бульдог.
Только бульдог против буйвола ни хрена не сделает. Стряхнула его Рая с веника, как блошку с гребешка. Покатился мужичок по земле, прикрывая места свои чувствительные ладошками. Потому как веник свистел над ним и сёк нещадно, словно розги.
На вопли потерпевшего гаражное браство среагировало мигом. Кто в гараж юркнул, кто колесом от машины прикинулся. Видно, знали они Раю не понаслышке и помогать собрату не торопились.
— А ты что, старый хрен, мужа мне спаиваешь? — женщина выдернула Анатолича за шкирку из-под капота “копейки” . — Все вечера с вами пропадает. В квартире гвоздь забить некому, унитаз протекает, а он у вас тут помощником заделался!
— Раиса, — Анатолич пятился в спасительную утробу гаража, поглядывая на веник в руке женщины. — Да он мимо шел, покурить с нами остановился. Поздороваться, так сказать.
Тут уже возмутился Венька, что сумел подняться на ноги:
— Ах, вот как это называется? — попытался он переключить жену на нового врага. — Я тут полдня с вами в корыте твоем колупаюсь, а оказывается, просто мимо шел?! Ну спасибо!
— Молчи, дурак, — шикнул на него Анатолич. — Тебя же прикрываю. Иначе всех зашибет гром-баба.
Операция по спасению товарища явно терпела крах. Погодин прыснул, глядя, как она расползается по всем швам.
— Это ты кого гром-бабой назвал? — Рая наступала на гараж. — Хрыч старый!
Вжик! Веник просвистел над головой Анатолича, но тот не по годам резво успел пригнуться и юркнул в гараж.
— Вот смотри, — разорялась Рая, грозя веником мужу, — какие у тебя друзья! Как мыши по норам разбежались.
— Да не друзья они мне больше, — всхлипнул Венька. — Обещаю, ни ногой сюда… Пойдем уже домой, унитаз чинить. Тебя люблю, дуру.
— Дома еще поговорим, — снисходительно махнула веником Рая, сунув орудие под мышку.
Затем сгребла под руку мужа, будто щененка, и поволокла прочь с “закрытой мужской территории”.
Анатолич с напарником вылезли на свет. Венька обернулся, на его плаксиво-траурном лице отобразилась улыбка. Губы беззвучно проартикулировали:
— Спасибо, мужики…
— Бывай,— улыбнулся в ответ Анатолич и еле слышно добавил. — Завтра приходи.
Венька в ответ подмигнул с кивком головы. Однако зря мы переживали – сдача в плен прошла удачно. Бдительность врага усыплена до следующего побега.
Мы попрощались с остатками гаражного братства и последовали к машине.
— Вспомнил! — воскликнул я уже возле “Волги”.
Федя аж вздрогнул:
— Чего вспомнил?
— Где татуировку эту видел… Надо проверить кое-что. Поехали скорее.
Вернувшись в УВД, я помчался к Горохову.
— Ну что, — встретил меня он вопросом. — Поговорил с судмедом?
— Поговорил, — кивнул я. — Старый знакомый оказался. Душевно побеседовали.
— Отлично, рассказывай.
— Дубов убит по-дилетантски, предполагаемое орудие убийства — нож хозяйственно-бытового назначения. Кухонный.
— Трасология тоже на это указывает, — высказался Катков. — Характер повреждений на одежде, отсутствие “минуса” ткани при сложении краев повреждения, все говорит о ноже с не особо толстым клинком.
— Бред какой-то, — почесал макушку Горохов. — Что за кухонные разборки в подъезде?
— Но у меня еще кое-что появилось, — сказал я. — Никита Егорович. Позвоните в областной суд. Пусть поднимут из архива дело по Зинченко-младшему… Нужно кое-что проверить.
— Новоуляновскому душителю? — глаза следователя полезли на лоб. — Ты что-то нарыл, Петров?
— Пока ничего, только догадка. Мне нужен протокол осмотра места происшествия с убийства Зины Роговой. Кое-что сверить надо.
Горохов мрачно хмыкнул.
— Ну сам понимаешь, в суде особо не разбегутся по звонку что-то делать. Надо запрос официальный печатать.
— Тогда созвонитесь с прокурором города. Они его голос по телефону знают. Пусть попросит. Это срочно.
— Да? Ладно, — Горохов послушно открыл книжицу справочника и стал набирать номер городской прокуратуры.
После разговора с прокурором примерно через час нам позвонили из канцелярии суда. Недовольный женский голос попререкался с Гороховым. Тот культурно объяснил канцелярше срочность дела, ткнув ее носом в должностные инструкции (откуда он только знал их? Хотя все они в системе однотипны, что в суде, что в милиции, что в прокуратуре). Во время разговора Горохов что-то записал. Сухо поблагодарил и положил трубку. Не так громко, как любил это делать. Немного с осторожностью, будто боялся спугнуть удачу.
— Ну что там? — нетерпеливо спросил я, приблизившись к столу Горохова и пытаясь разглядеть каракули следователя.
Судя по почерку, у Никиты Егоровича, кроме юридического, было еще и медицинское образование.
— Печенкин Василий Семенович, — прочитал вслух Горохов, — 1935-го года рождения. Хм-м… Знакомая фамилия. Может, объяснишь, Андрей, зачем тебе фамилия понятого, принимавшего участие в осмотре места происшествия по убийству Роговой?
— Вы же сами сказали, что фамилия знакомая, — дал я возможность следователю самому допереть, где собака зарыта.
— Точно, — хлопнул себя по широкому лбу Горохов. — Это же из сегодняшней сводки. Так его же тоже убили… Как ты узнал?
— По татуировке вспомнил. Там на осмотре по Зине двое понятых было. Одна женщина, я почему её запомнил, она все боялась близко подойти, думали ее даже заменить, но фамилию уже в протокол вписать успели. А второй — этот самый Печенкин. Уже осень была, но на улице тепло относительно. Печенкин рукава свитера закатал. Там татуировка необычная была на предплечье. Вот, я сейчас нарисую, — я набросал на листке простым карандашом шедевр. Палка, палка, огуречик…
— Это что за каракатица? — повертел в руках листочек Горохов.
— Осьминог, но больше на паука похож. Вот почему я и запомнил. А сегодня в морге увидел тело, не сразу вспомнил, где попадалось на глаза такое художество. Только потом дошло, что понятой с такой хренью был.
— Хорошая у тебя память, Петров…
Горохов слегка присвистнул. Но я радоваться комплиментам не спешил.
— Не каждый день друзей убивают, а Зина другом была. Я тогда еще к татуированному приглядывался. Считается, что убийцы возвращаются на место преступления – бред, конечно. Но я почему-то разглядел, что рисунок не тюремный, а морской или вообще дворовый какой-то. Ну, тогда отбросил свои подозрения, а татуировка в глубинах памяти завалялась.
— Так… И что нам это дает? В чем связь с Дубовым? — Грохов задумался, а я снова деликатно молчал, давая возможность следователю самому догадаться.
Хотя догадка так себе. Призрачная. Но все же странное совпадение.
— Погоди, — Горохов снова хлопнул себя по лбу, там уже пятно краснело, не лоб, а броня. — То есть, ты думаешь?..
— Все может быть, Никита Егорович, — пожал я плечами. — Вы сами говорили, что когда дело касается преступлений, то совпадений не бывает…

Глава 25

— Да нет… Двое — это совпадение, — отмахнулся Горохов.
— Может, и совпадение… Но почему-то мне так не кажется, — я задумался, прокручивая в голове всевозможные варианты, а Горохов продолжил:
— Ты хочешь сказать, что есть некий преступник, который убил двух человек? Дубова и Печенкина. А общего между жертвами то, что они оба принимали участие в осмотре места происшествия по факту убийства Роговой? Так?..
— Так.
— Звучит неправдоподобно… — следователь намотал на палец галстук и дергал его в задумчивости, пока водил по кабинету невидящим взглядом.
— Согласен, — кивнул я. — Может, простое совпадение, и убийства Дубова и Печенкина никак не связаны. Но… Произошли они с разрывом в три дня. Не правда ли, очень странно? Орудие убийства — и там, и там нож. Мотива нет, свидетелей нет, ограбление исключается. Вещи Дубова целы, у алкашика вообще брать нечего. Явных врагов тоже нет.
— Но Глеба Львовича убили в подъезде, его специально ждали, — попробовал возразить Горохов. — А Печенкину просто не повезло. Напоролся в темном уголочке на кого-то, повздорил спьяну и получил удар в пузо.
— А может, его тоже поджидали? — предположил я. — В гаражах подкараулили. Печенкин там всегда очень много времени проводил. Это все знали. Несложно было его там застать…
Я говорил и сам не знал, верить себе или нет. Но и не верить не получалось.
— Ну, не знаю, Андрей… — Горохов потер виски, покряхтел, переваривая новую вводную, — пока за рабочую версию я бы такое не брал. Но проверить, естественно, нужно… Чтобы отмести, так сказать. Разузнайте, что там по убийству алкаша, и мне потом доложите. А насчет схожести почерка, тоже не совсем соглашусь. Нож и там, и там, это да… Но Печенкина убили одни ударом, так?
— Да, в печень.
— Стало быть, не дилетант пырнул?
— Возможно, но не исключено, что и дилетант. Просто ткнул ножом в живот и убежал. А рана смертельная оказалась. Ведь может и такое быть? Я не настаиваю на том, что моя версия — истина. Высказал предположения, только и всего. Надеюсь, что они не оправдаются.
— И я надеюсь, — вздохнул следователь. — Я хочу заниматься одним важным эпизодом. С головой в него уйти. А не разгребать за местных тяжкие висяки.
— Ну, вы же понимаете, Никита Егорович, что это от нас не зависит. Всякое может случиться. Тьфу-тьфу…
— Да ясень пень, что статистику искажать и преступления укрывать никто не собирается, как это делали местные с эпизодами по Новоульяновскому душителю. Не признавали до последнего серию. Просто хочется за Глеба расквитаться по-быстренькому, так сказать, не затягивать. У нас были разногласия с Дубовым, признаю. Но спец он от бога. И отморозкам всяким спуску никогда не давал.
Никита Егорович задумался, видно перебирая в памяти терки со своим погибшим сокурсником. Потом тряхнул головой, будто избавляясь от ненужных и уже немного пустых воспоминаний и спросил:
— А что по Печенкину? Вообще зацепок нет?
— Пока нет, — заговорил Погодин. — Я с местными оперативниками переговорил, склоняются к уличным разборкам. Что, мол, на хулиганов напоролся – как вы и предполагаете. Но сосед по гаражу, что хорошо знал убитого, нам с Андреем интересную деталь поведал. За пару дней до смерти к потерпевшему приходил некий гражданин вида презентабельного. В пиджаке, и что-то там со змеей было в его одежде. Мы с Андреем так и не поняли. Дескать, предъявлял Печенкину претензии с угрозами за карточный долг. Но думаю, это все россказни. Или сосед выдумал, или Печенкин нафантазировал. Какой из него игрок — в стоптанных тапках и трико круглый год ходит. Живет один, жена ушла, мать умерла. Перебивается случайными калымами. За тунеядство уже отбывал.
— Хм… — Горохов закурил у распахнутого окна. — Согласен, Федор Сергеевич, но проверить надо, что там за долг у него карточный. Иногда люди совсем оказываются не теми, кем выглядят внешне.
— Сделаем, — кивнули мы с Погодиным.
— Все равно пока других зацепок нет, – добавил я.
— А что с духами “Пани Валевска”? — спросила Света.
— А что с ними не так? — вскинул на нее бровь Горохов, пыхая дымом “Мальборо” (теперь, после Олимпиады, это были любимые сигареты шефа).
— Кому они все-таки предназначались? — Света постучала алыми глянцевыми ноготками по столу. — Так и не выяснили?
— Пока нет, — ответил я за следователя. — Со вдовой на такие деликатные темы как-то не хочу говорить… Вот думаю, с какой стороны зайти. Может, ты попробуешь?
— Я тут изучила материалы дела, — Света открыла свой блокнот. — Побеседовала с коллегами Глеба Львовича. С его рабочим окружением и с супругой его пообщалась и составила на него психологический портрет…
— Ого, — я с удивлением уставился на психологиню, — когда успела?
— Не зря же нам машину с водителем дали, — улыбнулась Света. — Нужно использовать ее по полной.
— Это, конечно, интересно, Светлана Валерьевна, — развел руками Горохов, — но лучше бы вы психологический портрет убийцы составили. Зачем нам характеристики потерпевшего? Мы и так все знаем, что собой представлял Глеб Львович.
— Не скажите, — обезоруживающе улыбнулась Света (как у нее так получается — невинно улыбаться оппоненту и при этом гнуть свою твердую линию, психолог, блин), — Поняв сущность потерпевшего, мы сможем представить, кто мог быть его недоброжелателем. А портрет преступника определить по одному эпизоду трудно, почти нереально. Слишком мало исходных данных.
— Хорошо, — кивнул Горохов. — Соглашусь с вами. Рассказывайте.
Светлана излагала аккуратно. Дубов Глеб Львович тридцать восьмого года рождения, женат, двое уже совершеннолетних детей. Всегда был примерный семьянин и образец для подражания. Но в последнее время замечен в тяге к молоденьким девушкам, хотя в семье все нормально. Скандалов, крупных ссор и размолвок не наблюдалось.
— А вы откуда знаете такие подробности личной жизни? — удивился Горохов. — Неужели в прокуратуре коллеги Дубова рассказали? Не могли они наверняка того знать…
— Нет, не прокурорские поведали, а люди гораздо более осведомленные в превратностях личной жизни Дубова. Это показал опрос бабулек, которых я встретила на лавочке возле подъезда Глеба Львовича. Очень они сетовали на преждевременную кончину его. Расчувствовались и выложили все без утайки. С их слов, семья замечательная была. Никаких скандалов не было слышно. Вот только на работе следователь Галина, симпатичная, между прочим, поведала, как Дубов ей букетик пытался подарить и до дому подвезти. Цветы она не взяла, и все стало между ними как раньше. Просто коллеги.
Но тут старания психолога начальник не оценил.
— Подумаешь, — прервал Горохов Свету, — мужика на баб потянуло. Я извиняюсь, мужик — в любом возрасте мужик. Ничего странного в этом не вижу.
— Подождите, Никита Егорович, — мягко осадила его Света. — Я же говорю, раньше он за юбками не волочился.
— И что? Работа, дом, работа. Времени не было… А тут, наконец, решил начать жить. Понял, что время уходит безвозвратно. Я, конечно, потаскунов не поощряю, но всякое бывает. Тут уже не наше дело, так сказать… Это личное.
— Вы верно подметили, что жизнь проходит. В этом и крылась его проблема.
— А у Дубова была проблема? — брови Горохова сдвинулись на лоб, а в глазах теперь сквозило любопытство.
— Не так чтобы явная, но небольшие психологические комплексы у него прослеживаются.
— У кого? — расхохотался Горохов. — У Глеба? Да это не Глеб, а глыба. Где он – и где комплексы? Вы что такое говорите?
— Комплексы в той или иной степени есть у всех, и даже у вас, Никита Егорович.
Улыбка вмиг сползла с лица следователя, он прокашлялся в кулак:
— Ну, меня, пожалуйста, не надо анализировать, Светлана Валерьевна. Так и быть, рассказывайте дальше, что там у Глеба за тараканы в голове.
— Это не тараканы, — ответила Света. — Проблема в переоценке ценностей окружающего мира и себя лично.
— Не понял… А простыми словами можно?
Она как будто того и ждала, начала рассказывать с таким удовольствием, чуть ли не нараспев:
— Когда мальчик маленький, он живет с ощущением того, что вся жизнь еще впереди. Смерть — это то, что случается с другими, не с ним. Вырабатывается ощущение, что можно жить очень долго, если не вечно. Беззаботное детство сулит нам удивительное будущее, полное открытий и свершений. В детстве кажется, что для тебя уготовано нечто, что другим недоступно. Хочется быть космонавтом, изобретателем, великим ученым или знаменитым писателем. В детстве все кажется достижимым и понятным. Потом наступает юность со своими страстями, стремлениями и мечтами. Энергия бьет ключом. Кажется, что можно горы свернуть, столько сил в себе чувствуешь. И жажда к жизни плещет через край. Хочется попробовать всё и вся. Везде успеть, реализоваться по полной и достичь чего-то необыкновенного. Недаром молодежь на БАМ уезжает целыми стройотрядами, хотя ведь набирают людей всех возрастов. Юность – самое светлое время, с одной стороны кажется, что уже умный и взрослый, а с другой — что все равно вся жизнь еще впереди.
— Но Дубов совсем не юн, — саркастично заметил Горохов. — Сорок с лишним мужику было. Какой БАМ, Светлана Валерьевна?
— Подождите, Никита Егорович, — по-учительски постучала пальцем по столу Света, — уже давно доказано, что хвост большинства психологических проблем торчит из прошлого. А что касается отметки в сорок, то Дубов, когда достиг такого возраста, волей-неволей стал анализировать свои достижения. Возможно, он с горечью обнаружил, что часть из того, что он планировал, так и осталась в далеких мечтах. А с какими-то целями придется распрощаться навсегда, потому что они перешли в разряд “уже никогда”.
— Дубов вполне себе был успешный работник советской прокуратуры, - хмыкнул тем временем Горохов. — И с недавнего времени должность зама получил.
— Но мы же не знаем, хотел ли он этого? Может, он мечтал быть путешественником-первооткрывателем, геологом или музыкантом. Чем старше становится мужчина, тем больше его захватывает переживание из-за отсутствия перспектив, о которых он мечтал в детстве и юности. Может возникнуть гнетущее ощущение, что жизнь прожита наполовину, а ничего ещё не успел сделать. К переживаниям об упущенных возможностях добавляются еще и морщины с сединой. Приходит понимание, что молодость безвозвратно уходит, да и сил с каждым годом становится все меньше.
Горохов заерзал на стуле и украдкой посмотрел в настенное зеркало, поправил редеющие волосы:
— Ну и что нам это дает, Светлана Валерьевна?
— Вот тут-то Дубов и попытался ухватить молодость за хвост. Общаясь с молодой пассией, мужчина погружается в ее мир, интересы – и как бы сам при этом молодеет. Тем более, что по опыту собственной юности он прекрасно помнит, как влюбленность окрыляет, придает смысл существованию, заставляет двигаться вперед и наполняет жизнь эмоциями.
— Вы хотите сказать, что таким образом, Дубов пытался сбежать от собственного личностного кризиса и переживаний, с ним связанных?
— Скорее всего. Иначе чем объяснить его запоздалые гусарские похождения? Этакий моральный разворот на сто восемьдесят градусов? Новизна и яркие эмоции позволяют на время забыть о тревоге, внутренней пустоте и нерешенных жизненных вопросах.
— И что? — Горохов изобразил безразличный вид. — Это помогает?
— Да, — улыбнулась Света. — Просто волшебно. Но ненадолго.
Горохов шумно выдохнул и поправил галстук:
— Так я все-таки не понял, что нам это дает? Ну были у мужика заскоки с бабами, проблемы, может, всякие в голове сидели. С кем не бывает. Я считаю, для мужиков такое не редкость…
Честно сказать, и я пока не очень понимал, к чему разговор. Так что слушал внимательно.
— Да, но такие мужчины в отношениях с молодыми женщинами полностью им доверяют. Даже больше, чем жене. Делятся с ними сокровенным. Вы понимаете?
— Точно! — хлопнул по столу Горохов. — Надо найти любовницу Дубова и с пристрастием ее расспросить!
Я удивился его смене настроения, а потом добавил:
— Именно этот человек может знать то, чего никто другой не знает.
— Совершенно верно, — Света прищурилась, явно довольная тем, что смогла, наконец, донести до прямолинейного и твердолобого Никиты Егоровича столь деликатную тему. Которая, как мне показалось, была близка и самому Горохову. Хоть он и пытался тщательно скрыть свои эмоции. Вот почему открытие для него было таким ярким.
— Значит, так, товарищи! — Горохов поднял указательный палец вверх. — Ищем девушек, кои могли быть причастны к прелюбодейственным поползновениям Глеба Львовича. Судя по всему, наш потерпевший оказался ловеласом. Не зря же в народе говорят, седина в бороду – бес в ребро.
— Разрешите? — дверь кабинета приоткрылась, и в проеме нарисовалась довольная морда шириной с футбольный мяч, только с усами и в фуражке.
— А, Осинкин! — Горохов даже встал из-за стола, чтобы пожать руку участковому, который помогал нам ещё в поимке Новоульяновского душителя. — Заходи. Чай будешь?
Я ему тоже кивнул как старому знакомому.
— Я ненадолго, Никита Егорович, — милиционер вошел и, заметив меня, с улыбкой протянул руку. — Здорово, Андрюх, — потом подошел к столу Горохова и пожал его ладонь.
— Ты что, до сих пор старлеем ходишь? — Горохов уставился с укоризной на форменную рубашку участкового. — Показатели не выдаешь или с начальством зубоскалишь? Если первое, то сам виноват, работать надо лучше. А если второе, то ты обращайся. Помогу, чем смогу. Переговорю с твоим руководством.
— Да не, — махнул рукой дядя Петя. — Я ж как раз по этому поводу и пришел. Капитана я получил.
— Ого! — воскликнули мы с Гороховым в один голос. — Поздравляю, — следователь снова пожал руку участковому. — Когда?
— Вчера приказ на общей планерке в ленинской комнате зачитали.
— А почему тогда, товарищ старший лейтенант, у вас погоны не соответствуют текущему званию?
Осинкин приосанился.
— Так у нас в милиции не принято звезды новые цеплять, пока не проставишься. Не влился я еще, так сказать, в капитанскую братию.
— А, точно, — одобрительно закивал Горохов. — Забыл я уже про эту традицию… Ну что, Петя? Когда обмывать будем?
— Вот я и пришел вас позвать. Выезд через час от здания УВД.
— Как через час? — Горохов посмотрел на наручные часы, будто не знал, какая сейчас часть дня. — Обед же еще даже не наступил? Рабочий день в самом разгаре.
Осинкин покачал головой:
— У нас закон в управлении — с отмечаниями не затягивать. Начальство с пониманием относится к таким мероприятиям. У меня свояк в автохозяйстве работает. Он там автобус у шефа выпросил. Отвезет нас туда и обратно. От крыльца УВД отъезжаем.
— Куда?
— Как куда? На природу, конечно, за город. Шашлычок, ухи наварим. В общем, собирайтесь, Никита Егорович, со всей бандой ждём.
— Спасибо, но я не могу, — Горохов поморщился. — Служба… Но поздравления мои прими, самые искренние.
— А бойцов-то своих отпустите? — Осинкин кивнул на меня и Погодина. — Андрея я вот с такого возраста знаю, — показал он жестом пару вершков от пола, — А Федя сейчас со мной служит.
— Да пускай едут, — махнул рукой Горохов. —Справимся сегодня и без них.
— Вот и ладненько, - просиял дядя Петя, подмигнув мне. — Погнали, хлопцы.
— Так через час же еще? — недоумевающе посмотрел на участкового Горохов.
— Ничего, — дядя Петя многозначительно постучал по своему горлу двумя пальцами. — Закупить некоторые продукты мне помогут. Боюсь, мало будет. Чтобы уж точно хватило…

***

Августовское солнышко играло в уже желтеющих листочках берез. Лесная поляна наводнилась сотрудниками в форме советской милиции. Стол соорудили прямо на земле, расстелив вперемешку листы “Комсомолки” и “Известий”. Кашеварить взяли суточника из КПЗ. Задержанный оказался поваром из заводской столовой и отбывал наказание за провинность, учиненную по пьянке. Пострелял в парке им. Пушкина ворон из ружья. Что на него нашло, он не смог потом объяснить. Обычное дело — пьяный мужик, зачастую, это совершенно другой человек и не имеет ничего общего с собой трезвым. Если по трезвянке он безобиден, как очкарик Брюс Бэннер, то стоит принять зелья, и вот уже Халк нарисовался.
Вообще “брать напрокат” из КПЗ суточников в СССР было делом обычным. В милицейских кругах КПЗ даже в шутку называли “комнатой проката задержанных”. Конечно, не каждый мог такое себе позволить, но любой милицейский начальник среднего пошиба мог запросто взять парочку дебоширов или алкашей, чтобы вскопать огород у себя на даче или сколотить забор, например. Если сидельцы попадались дельные и с руками не из пятой точки, а специальности редкой и востребованной (печник, например, или автомеханик, что двигатель перебрать может), то на таких выстраивалась целая очередь. Но чаще всего такого спеца сразу забирал какой-нибудь полковник к себе на усадьбу, и простым капитанам приходилось лишь сетовать, какая несправедливость в законодательстве СССР существует — как можно давать за то, что грибок обссыкал на детской площадке — всего пятнадцать суток? Все тридцать надо. Но нет такого вида наказания в СССР, пятнашка – максимум. Немедленно надо устранять сей пробел в законодательстве.
Суточники от работы не отлынивали. Часто это были обычные советские работяги, которые просто немного перебрали и попали под прицел правоохранителей. Работали охотно. Это все лучше, чем в камере сидеть и баланду хлебать. А тут и накормят, и компотом напоят, и стопку, опять же, нальют. Вот и наш повар старался, раздувал огонь под котлом. Облизываясь, поглядывал на “стол” из газет, где стояли отпотевшие бутылки беленькой и трехлитровые янтарные банки с пивом, в надежде, что скоро баре выпьют стопку-другую, раздобреют, морды раскраснеются великодушием и широтой русской души, глядишь, и “крепостному” стопка перепадет. Тем более, он вон какую уху из щуки наваристую варганит, и шашлык замариновал — пальчики оближешь. Должны оценить товарищи милиционеры его старания.
В общем, дело ясное – поиск ключевой свидетельницы пока откладывался.

Глава 26

Как и водится по старой традиции, дяде Пете наполнили граненый до самого ободка и булькнули в него четыре маленькие звездочки. Уже потертые и поблекшие, явно снятые с чужого капитанского погона.
— Товарищи офицеры! — Осинкин торжественно поднял стакан. — Представляюсь по поводу присвоения очередного звания!
Участковый умело, в несколько глотков, не дыша, опустошил стакан и звезды втянул. Последние сложил на погон на правое плечо, шумно выдохнул и произнес:
— Капитан милиции!
— Молодец, Петро! — загалдели присутствующие. — Пусть звезды в скором времени соберутся в одну большую! За тебя!
Над поляной пронеслось звяканье. Традиционно за нового капитана выпили стоя.
— Ты закусывай! — хлопал по плечу Осинкина один из коллег. — Ты нам еще нужен будешь…
Но в дяде Пете, как минимум, центнер веса. Стаканом водки его не прошибешь и с ног не свалишь. Да и, как водится, он подготовился к сегодняшним чрезмерным возлияниям. Принял заблаговременно пятьдесят грамм разогревочных, чтобы организм подготовить, печень размять, и закусил это дело (еще до “банкета”) целой банкой жирной тушенки.
— Нормально я, — крякнул он, довольный. — Еще вас перепью…
Повар выложил перед нами поднос с горой шампуров, на которые были нанизаны дымящиеся куски баранины.
— Налетайте, товарищи! — скомандовал дядя Петя (сегодня он главный, несмотря на то, что тут были майоры и пара подполковников). — Пока горячее.
Холодная водочка, мясо и куча снеди с дачных огородов коллег — огурчики, помидоры, зеленый лук, петрушка — что еще для счастья надо? Со вторым тостом тянуть не стали.
— Ты сильно-то не налегай, — шикнул я на Погодина, глядя, как он собирается опустошить вторую дозу. — Не соревнования ведь. Менты бывалые собрались. Не в нашей весовой, так сказать.
Тот посмотрел на меня, как непослушный ребенок на зловредную мать:
— Вот вечно ты меня, Андрюха, жизни учишь, а я, между прочим, старше тебя.
— Так и ты меня учи, — улыбнулся я. — Я ж не против…
— Научил бы, — кивнул Федя. — Только чему? Такое ощущение, что ты знаешь все на свете. Будто родился такой уже. В чем твой секрет? Не расскажешь другу?
Я уже не знал, как отвертеться от каверзного вопроса, но меня спас виновник торжества.
— Андрюха! — махнул он рукой. — Ты же стрельбой занимался! Ну-ка! Покажи класс! Дайте пистолет парню! — обратился он к какому-то капитану.
Присутствующие почти все были в форме и приехали прямо со службы. У некоторых, естественно, на нашей поляне оказалось с собой табельное. Пока что не считалось зазорным выпивать в форменной одежде (если не на людях, конечно), даже наоборот, такое подчеркивало торжественность мероприятия, заслуженное повышение товарища – дело святое и радостное. Потом все исказится и перевернется с ног на голову. Сотрудникам полиции запретят даже появляться в общественном месте с бытовым пакетом в руках. Дескать, такой образ облику стража порядка не соответствует. А сейчас все по-простому. Аж дышать проще…
— Да я выпил, дядь Петь, несподручно стрелять будет, — инстинктивно попробовал я увильнуть, но не получилось.
Кто-то уже расставлял пустые бутылки метрах в двадцати от нас на краю поляны. Осинкин всучил мне пистолет. Я проверил магазин. С патронами тоже проблем не было. Выдавали, конечно, их под счет, сколько получил на службу, столько и сдать в оружейку должен. Но заначка из россыпи 9-и миллиметровых у каждого была. А если заканчивалась, всегда у тыловика или кадровика, что стрельбы проводил, можно было разжиться.
Три бутылки – три выстрела. Навел пистолет, опустив руку сверху вниз. Задержка дыхания, плавный спуск. Бах! Горлышко снес. Черт! Надо ниже брать чуток, а то и промахнуться можно. Прицелился, выждал секунды три, пока целик и мушка сольются на оси перед расплывающейся впереди бутылкой. Бах! Осколки в стороны, осталось только донышко. Третий раз прицелился. Выжимаю свободный ход спускового крючка.
— Дайте-ка я пальну! — кто-то громко крикнул прямо под руку. Бах! Выстрел – и мимо.
Я тихо выматерился и посмотрел на помешавшего мне. Это оказался начальник участковых, майор Валерий Игоревич Сафонов.
Тип среднего, вполне себе уже поумневшего возраста, но с мальчишеской бравадой и тягой к бахвальству еще не расставшийся. Любил товарищ Сафонов перед начальством рисоваться, и ради цели такой личный состав свой за показатели гнобить не брезговал. Хоть и относились сейчас участковые к аппарату уголовного розыска (входили в состав приданной службы профилактики), но майор Сафонов умело выставил себя среди участковой братии этаким полуцарьком. Где надо, лизнуть успевал, с руководством был сама любезность и обходительность, а со своих три шкуры драл. Много хороших кадров сгубил, а вышестоящее начальство лишь руками разводило, мол, стиль управления у Сафонова такой, что же делать. Зато личный состав в ежовых рукавицах. Оно и понятно. Если показатели в гору прут, то кто же спорить будет? Всем пофиг, как эти самые палочки статистики срубаются. А что до личного состава — так сами виноваты, работать надо лучше, а не жаловаться.
— Дай-ка я, Петров, — майор уже держал в руках пистолет, а кто-то из его подчиненных расставлял бутылки.
— Пистолет опусти, — тихо проговорил я.
— Чего? — не понял Сафонов.
— Я говорю, пистолет не направляй на бутылки пока, там, вообще-то, человек еще.
За такие нарушения правил личной безопасности в мое время (на стрельбах, конечно) ему бы взыскание могли влепить. Даже незаряженное оружие, даже на предохранителе и без магазина (да хоть со свернутым набок стволом) запрещено строго настрого направлять в сторону людей и в направлении возможного их появления. Либо в пол ствол держи, либо вверх задери. А этому подвыпившему козлу море по колено.
— Ты еще меня учить будешь? — прошипел он. — Щенок!
Я огляделся. Сказал он это слишком громко и привлек к нам внимание. Эх… Жаль. Ткнуть его кулаком незаметно в пузо уже не получится. На нас и без того все косятся.
— А ну-ка, — Сафонов отодвинул меня в сторону. — Отойди!
Навел ствол. Бах! Снес бутылку. Бах! Вторую. Бах! Третья рассыпалась.
Раздались аплодисменты. Хлопали в ладоши подхалимы Сафонова, остальные просто снисходительно улыбались. Ведь каждую пьянку Сафонов палил по бутылкам. Это единственное, что он умел делать по работе хорошо. Даже в собственном коллективе его недолюбливали. Должность участкового и так не бог весть какая великая, еще этот самодур службу осложнял. В 70-80-х годах в службе участковых инспекторов работали дядьки опытные, жизнью умудренные. Порой, не имея юридического образования, разруливали почище психологов и антикризисных консультантов распри и семейные скандалы, да и отвечали за все и вся на своем участке. Соответственно, и доставалось им по шапке от руководства больше всех.
Кража случилась в магазине — участковый виноват. Куда смотрел, что двери у торгового объекта хлипкие, представление соответствующее на устранение сего недостатка не вынес, чтобы запоры укрепили. Жулик ранее судимый грабеж замолотил, опять участковый виноват — неспрофилактировал, беседы о недопустимости подобного поведения с ранее осужденным не провел в должной мере. Жена пьяницу-мужа подрезала ножичком (допек совсем скандалами и побоями) — опять участковый виноват, не взял вовремя на контроль неблагополучную семью. Куда ни плюнь, везде виноват участковый инспектор. Потому в иерархии ОВД служба эта непрестижной считалась (как, впрочем, и осталось в моем времени). И в милицейских кругах поговаривало начальство, желая немного прижучить сотрудника: "ещё один косяк и в участковые пойдешь".
— Учись, Петров, — снисходительно скривился майор.
— Куда мне до вас, товарищ майор, — я старался выглядеть серьезно. — Но только по бутылям шмалять дело нехитрое, вы лучше расскажите, как породистых коров сподручнее разводить.
— Ах ты! Да я тебя!
Вокруг раздался еле сдерживаемый смех. Кто-то хихикал в кулак, а кто-то заржал без зазрения совести. Эту постыдную историю про Сафонова и быка знали, похоже, все.
Майор было ринулся в драку, попытался сходу заехать мне в ухо. Я ушел в сторону, но при таком количестве товарищей вокруг, естественно, бить в ответку не стал. Тот пронесся мимо и был подхвачен под руки адекватными коллегами. Те его успокоили, налив очередной стакан.
— Спасибо, Андрюха! — просопел мне на ухо Осинкин. — Хоть кто-то его на место поставил, гада.
— Мне не сложно, дядь Петь, — улыбнулся я. — Мне-то ваши начальники не указ.
— Везет тебе, — вздохнул Осинкин. — хорошая у тебя работа. Не то что у меня. Вот уже не знаю, как с этим упырем до пенсии дотянуть.
— Ничего, дядь Петь. Ты многих начальников пережил, переживешь и этого.
Но Осинкин, хотя всё ещё сиял, как новый самовар, тяжело вздохнул.
— Да скользкий он, падла. Его уж и прокуратура за яйца взяла, он фарцовщиков данью обкладывал. Но вывернулся, гад. Думал, закроют его, ан нет… Как с гуся вода.
Осинкину надоело грустить, и он похлопал меня по плечу и подался в гущу тостующих, где его уже ждали и требовали с ними в очередной раз чокнуться.
Ко мне подошел Погодин:
— Андрюха, а что там за история с коровами?
— Ты что, не знаешь?
— Неа…
— Помнишь, Сафонов года полтора назад ходил на службу с мордой помятой. Будто катком ее переехали. Синяя такая была.
— Ну… Я думал, типа, “пуля бандитская”. Как в кино выражались.
Я усмехнулся, понимая, что Федя имеет в виду персонажа Буркова – под конец фильма “Старики-разбойники” тот уже весь покрыт бинтами, словно мумия.
— Не пуля вовсе. Мужики рассказывали, как майор в деревне у родителей пытался получить от коровы теленочка породистого. Выцыганил в колхозе племенного быка “напрокат”, привез в стойло к невесте. Он на корову залез, но дальше никак не получалось. Вот Сафонов подошел к влюбленным и решил помочь жениху. Так сказать, орудие к цели поднести.
— И что? — затаил дыхание Федя.
— А то, что быку он реально помог в мишень попасть. Вот только дурашка в галстуке гражданском был. Любит щеголять, даже в местах таких неподходящих. Затянуло его галстук по самую морду, а бык. Говорят, больше тонны был. Почти как каток припечатал.
Погодин хохотал:
— Я теперь понял, почему милицейские галстуки на резиночках все!
Давясь от смеха, он даже в сторонку отбежал, чтобы не смотрели на него как на полоумного.

***

Утро было хмурое, с чуть гудевшей головой и противным сушняком. Праздник праздником, а службу никто не отменял. Я сидел на планерке у Горохова и считал ворон. Скорее бы обед, можно будет вздремнуть и оклематься после вчерашнего. Погодин держался молодцом. Внял моим вчерашним советам не гнаться за зубрами службы в деле уничтожения алкоголя путем его распития.
— Никита Егорович, — голос Каткова показался слишком громким. — Я тут изучил все объекты, что на дактилоскопическую экспертизу представили. Содержимое чемодана Дубова.
— Отпечатки чьи-то нашел?
— Да нет, экспертизу Витя Драгунов проводил. Я проверил, он все грамотно сделал. На документах следы рук только Дубова. Но я не про пальцы сейчас хотел сказать. Там квиток завалялся в портфеле из химчистки. Судя по корешку, Глеб Львович туда свой костюм отдавал.
— И что?
— А то, что химчистка эта находится на другом краю города от места, где проживал и был убит потерпевший. По улице Суворова.
— Ну... Может, с работы ехал и заскочил, — Горохов подошел к карте города, что простыней застилала стену кабинета. Поводил по ней пальцем. — Хотя нет, от прокуратуры тоже далеко будет.
— Вот и я говорю, странно… Есть много химчисток, расположенных в куда более удобных местах.
— Понял тебя, Алексей. Так… Петров и Погодин. Ноги в руки и наведайтесь в эту самую химчистку. Выясните, помнят ли такого клиента. И почему именно к ним он захаживал. Дядька он видный, должны были запомнить.
— Есть проверить, — я даже слишком резво встал со стула, хотелось на воздух, и новое задание мне определенно нравилось. — Разрешите идти?
— Разрешаю, — недоуменно пробормотал Горохов, удивившись моему рвению.
Я кивнул Погодину и поспешил на улицу. Окна опустил в машине до самого низа. Живительная свежесть трепала волосы. Сейчас еще в магазин “Соки-Воды” заскочим. Купим зеленую бутылочку ”Ессентуков”, и жизнь наладится.
Химчистка, озадачившая Каткова, располагалась на первом этаже “Дома быта” по улице Суворова. Зал приемки встретил полумраком и запахом химикатов. За широкой стойкой-прилавком выступали ряды вешалок с одеждой на плечиках. Костюмы, дубленки, кожаные куртки и прочее гардеробное богатство советских людей.
— Здравствуйте, — я подошел к приёмщице, что скучала, облокотившись о полировку прилавка.
Женщина ухоженная — прическа с признаками долгих манипуляций с бигудями, макияж что надо и платье по фигуре, но бесформенный фартук, надетый поверх, все портил.
— Вы знаете этого человека? — я показал фотографию Дубова.
Женщина застыла. Часто заморгала.
— Девушка, — мягко проговорил я. — Я к вам обращаюсь…
— А вам зачем? — тихо пробормотала она.
Я показал удостоверение, приемщица опустила взгляд и, не смотря мне в глаза, проговорила:
— Вроде знакомое лицо, был такой клиент у нас.
Я положил на стол квиток от химчистки:
— Правильно, был… И вы, смотрю, его сразу узнали. Расскажите о нем.
— Да не знаю я ничего, — дернулась женщина. — Приходил, вещи сдавал. Вы лучше с заведующей поговорите.
— Поговорим, — заверил я. — А вы что нам про него можете рассказать? Часто здесь бывал?
— Не знаю я, — вдруг всхлипнула женщина.
— Что случилось, Лидочка? — в зале появилась пожилая женщина в очках учительницы со строгим взглядом. Похожа на начальство.
— Товарищи из милиции, — ответила Лида. — Интересуются нашими клиентами.
Я снова показал удостоверение, теперь уже “учительнице”:
— Можно вас попросить подменить Лиду? Нам с ней поговорить надо…
— Да, конечно, — закивала та. — А в чем, собственно, дело? Это из-за испорченного финского плаща? Так в том нашей вины нет. Там на ярлыке прописано было, что чистка показана. А то, что меховой подклад его потом перекосило, это не наше упущение. Производитель оплошность допустил. Не учел, что подклад садится после таких процедур.
— Мы по другому вопросу, — заверил я. — Подкладками милиция не занимается.
Заведующая выдохнула и встала за стойку:
— Можете поговорить в моем кабинете, вон там, где дверь открыта.
— Спасибо большое.
Я вошел в тесную комнатушку с неказистым оконцем. За мной последовала Лида. Брела как на расстрел.
— Итак, — я достал блокнот, расположившись за столом, Погодин напротив на стуле. — Присаживайтесь, — сказал я женщине, кивнув на свободное место.
Та несмело опустилась на краешек деревянного стула. Тот заскрипел, Лида вздрогнула.
— Чего вы так боитесь? — я смотрел ей прямо в глаза. — Просто расскажите мне всю правду о Глебе Львовиче.
Женщина не выдержала и вдруг зарыдала, закрыв лицо руками.
— Убили, его, убили…
— Мы знаем.
Но девушка не успокаивалась. Я выразительно посмотрел на Федю – что-то здесь было не так.

Глава 27

Лида вытерла слезы синим платочком и смотрела на меня жалобными глазами:
— Я вам расскажу, но ничего подписывать не буду… Это личное. Не хочу, чтобы кто-то еще узнал.
— Хорошо, — не стал я просить, не хотелось спугнуть возможного свидетеля убийства.
Если она выдаст что-то стоящее, потом с Гороховым придумаем, как все это под протокол допроса оформить. Не впервой.
— Мы вас слушаем…
— Мы с Глебом встречались, — пролепетала приемщица.
Вот блин… Я-то думал, она про обстоятельства важные расскажет, а это оказалась та самая пресловутая любовница Дубова. Света не ошиблась. Молодая девка.
— Какие ваши любимые духи? — быстро спросил я.
— “Пани Валевска”, — недоуменно ответила Лида.
— Ясно, продолжайте…
— Да, но… Хорошо. Мы с Глебом познакомились в ресторане “Октябрь” год назад. Я там была с подругой, отмечали с компанией ее день рождения. Глеб, вы знаете, сразу меня очаровал, хоть и старше на двенадцать лет… Цветы, подарки. С ним я ощутила себя женщиной. Такого у меня раньше не было. Я знала, что он женат. Старалась воспринимать этот роман как мимолетное приключение, но потом все-таки затянуло. Я даже хотела уйти, но не смогла. Специально ругалась с ним. Думала, он меня оставит, но нет…
— То есть, вы часто ругались с Глебом Львовичем?
Она тяжело вздохнула.
— Последнее время – да…
— Что служило поводом к ссорам?
— Я хотела, чтобы он был только моим. Чтобы ушел от своей грымзы, — лицо женщины исказила гримаса. — Он поначалу отнекивался, а потом пообещал, что сделает это. Только просил немного подождать.
— Сколько?
— Год, говорил, что развод может плохо отразиться на его карьере. Сказал, что его скоро должны повысить – и тогда он точно разведется.
— Вы ведь знаете, что его повысили два месяца назад?
— Да, конечно, об этом в “Новоульяновской правде” даже писали. Да и сам Глеб обмолвился, конечно, специально не скрывал, но и новости из этого не делал. Но он не развелся, да это вы и сами, наверное, знаете… Снова стал повторять, что для карьеры сейчас это будет губительно, что ему надо укрепиться на новом месте, что нужен еще хотя бы год…
Как говорится, какая самая известная в мире сказка? Дорогая, я скоро буду свободен, нужно только чуть-чуть подождать. Впрочем, сочувствовать разлучнице я тоже не стал. Пока она разговорчивая, пусть выкладывает, а пожалеет её кто-нибудь другой.
— А вы что?
— Тогда я пригрозила ему, что расскажу все его жене. А он сказал, что бросит меня. У меня не было другого выхода, как ждать…
— Вам хотелось ему отомстить?
Я взгляда с нее не сводил. Ведь что-то она скрывает, чего-то боится.
— Были моменты, что я готова была его придушить, – вздохнула Лида, машинально поправляя фартук. – Но он – он всегда находил слова, чтобы утешить, я таяла, когда он меня обнимал, и снова ждала. Снова страдала. Скажете, дурочка…
— Вы знаете, где жил Глеб Львович?
— Да. Мы там встречались у него пару раз, — Лида стыдливо опустила глаза. — У него в квартире…
— Где вы были вечером в этот понедельник, двадцать пятого августа?
— Дома, а что? — глаза Лиды округлились. — Это же тот день, когда погиб Глеб. Вы что, думаете, это я?…
— Расскажите, где вы были в тот вечер?
— Дома, — женщина прижала руку к груди, заламывая кисти. — Дома я была!
— Это кто-нибудь может подтвердить? С кем вы проживаете?
— С родителями, они на пенсии. Но в тот день они гостили у тети в деревне Марьевка. Юбилей у нее был… Шестьдесят лет.
— Я так понял, что никто ваши слова подтвердить не может?
— Нет, — Лида сгорбилась и смотрела на меня, как затравленный зверек.
Знакомый взгляд, и ровно ничего не означающий. Я не повел бровью и продолжал расспросы. Федя вообще замер, будто изваяние.
— Перед смертью Глеба Львовича вы заметили что-нибудь странное в его поведении? О чем он вам рассказывал? Вспомните, пожалуйста, все в подробностях. Это теперь и в ваших интересах.
Лида как будто очнулась от испуга и закивала. Поняла, что её спасение было в её руках.
— Да. Последнюю неделю Глеб ходил сам не свой… Мы встречались урывками. В кафе. Он как будто перестал меня замечать, — женщина снова стала всхлипывать, уткнув глаза в платок. — Я думала, он разлюбил меня. Претензиями его засыпала… А он стал вдруг извиняться. Сказал, что у него большие неприятности.
— Вот как? Неприятности? Какие?
— Я не знаю…
— На работе?
— Он не сказал.
— Ну, вы как сами думаете? — я погрыз кончик авторучки, размышляя над вновь открывшимися обстоятельствами. — Что могло такого случиться?
Лида поерзала на стуле. Федя подался вперед.
— Глеб как-то обмолвился, что должен прикрыть эту лавочку… Что так просто это не оставит. Он это гневно так сказал. В сердцах. А ведь он обычно ничем таким не делился, вы понимаете.
— Лавочку? Что он имел в виду?
— Я не знаю, я ничего не знаю… Он больше ничего не сказал.
— Ясно, спасибо, но вам придется проехать с нами.
— Но вы же обещали! Я задержана?
— Не волнуйтесь, с вами побеседует один наш сотрудник. Тоже женщина. Ожегова Светлана Валерьевна.
— Она следователь? — на лице Лиды промелькнул страх, она скомкала платочек побелевшими пальцами, будто пыталась его раздавить.
— Нет, она психолог… Вы не задержаны, но вам нужно проехать с нами.
— Зачем мне психолог?! — Лида вдруг вскочила, выпучив глаза, руки ее тряслись. — Я же не психованная!
— Успокойтесь, выпейте, — я плеснул из прозрачного графина, что примостился на подоконнике, в стакан воды. — Вот… Я еще раз повторяю, вы пока не задержаны. Но в ваших интересах проехать с нами и не препятствовать следствию.
— Хорошо, — Лида отрешенно опустошила стакан, поставила его на самый краешек стола.
Тот чуть не свалился на пол, я вовремя его подхватил.
— Только я у заведующей отпрошусь, — еле слышно пробормотала женщина.
— Это лишнее, — я указал на Федю. — Следуйте за сотрудником в машину, а я поговорю с вашей заведующей сам .
Погодин вышел с Лидой на улицу. Я переговорил с заведующей. Навел справки о приемщице, сообщил, что сегодня она вряд ли сюда вернется, и тоже вышел на улицу. Подошел к “Волге” — машина пуста, двери нараспашку.
Твою мать! Я уже понял, что произошло. Кинулся в одну сторону, забежал за угол. Вокруг только прохожие — ни Лиды, ни Феди. Пробежал в другую сторону — тоже никого…
Вернулся к машине, там, опершись о капот, скрючился Погодин. Он тяжело дышал, держась одной рукой за грудь.
— Федя, твою мать! Ты мне скажи, как так?!
— Прости, Андрюха! — Погодин прокашлялся. — Фу-ух! Это коза рванула так, будто чемпионка по бегу. Не ожидал я от нее такой прыти.
— Ты куда глядел, олух?
— А что мне прикажешь делать? Наручники на нее надеть надо было? Ты бы тоже ее не догнал. Наверное…
— Ладно, — смягчился я. — Ты прав, не догнал бы. Я тут справки про нее навел у заведующей. Лида девушка работящая, исполнительная, но иногда чересчур импульсивная. Бывают у нее беспричинные перепады настроения. А так, в жизни активистка, комсомолка. Спортом занимается. Регулярно принимает участие в “Забегах выходного дня”.
— Во! — Погодин, наконец, распрямился и поднял указательный палец вверх, — Я же говорю, бегунья, мать ее за ногу. Ну кто ж знал, Андрюх? С виду квелая такая, беспомощная. Нюни распустила. Садитесь, говорю, в машину, барышня. А она как глаза выпучит и как закричит, мол, не хочу я в тюрьму, и как рванет прочь от меня. Почище страуса. Куда мне до нее. Я-то не страус.
— Ладно, садись, поехали. Никуда она из города не денется. Горохову доложим, он план “перехват” организует. К вечеру найдем, я думаю…

***

Горохов нас выслушал, беззвучно сплюнул, погрозил пальцем и засел за телефон, собираясь звонить начальнику УВД по поводу плана-перехвата.
— Никита Егорович, — прервал я его, пока он крутил дребезжащий диск. — Нужно постановление на обыск квартиры Дубова.
— Чего? — палец его замер, Горохов похлопал ресницами, посмотрел на циферблат телефона и снова беззвучно плюнул (забыл, какую цифру крутил), хлопнул трубкой об аппарат, передумав пока звонить. Звук получился громкий, смесь хлопка и звона. Узнаю Горохова.
Катков, что сидел рядом, как всегда, вздрогнул. Света, заметив это, лишь улыбнулась.
— На кой ляд, Петров, нам обыскивать квартиру потерпевшего? — Горохов уже пыхал сигаретой. — Ты зачем репутацию Дубову портишь посмертно? И нас в неприглядном свете выставить хочешь?
— Никита Егорович, фраза мне одна покоя не дает, которую Лида-беглянка сказала.
— Какая?
— Мол, Дубов грозился, что прикроет какую-то лавочку.
— Ну и что? Мало ли, что он там брякнул. У него работа такая, всякие сомнительные “лавочки” прикрывать.
— Глеб Львович слов на ветер никогда не бросал. Похоже, что мы о нем многого еще не знаем. О его последних днях жизни нам могут расскажут его личные вещи.
— Что ты там найти хочешь? Там уже все осмотрели. Вот протокол осмотра… — Горохов развернул папку дела и, поплевав на пальцы, отлистал на нужную страницу.
— Сам пока не знаю, что искать, но проверить надо. Чтобы душа спокойна была…
— Хорошо, — Горохов задумчиво барабанил пальцами по столу. — Но сам понимаешь, санкцию прокурора получить — это не пряник слопать. Процесс не быстрый. Это по неотложным делам все просто и в дежурные сутки. А тут надо будет ему все обосновать, расписать, так сказать… Слушай, Андрей Григорьевич, может, сам как-нибудь попробуешь? А? Без постановления? Смекалку прояви. Тебе не привыкать…
Зная всю нелюбовь Горохова к действиям без санкции, я, честно сказать, удивился, но виду не подал. Никита Егорович, в общем-то, меж двух огней тут оказывался, это понять легко.
— Это можно, – кивнул я… Только я с собой Каткова возьму. Разрешите?
— Зачем? — поморщился Горохов. — Из него переговорщик, как из бегемота танцор.
— Между прочим, — вмешался Алексей, раздувая щеки, — я в школьные годы танцами занимался. И очень даже неплохо получалось.
— Да, верю я, Леша, — отмахнулся Горохов. — Специалист ты отличный. Но каждый должен заниматься своим делом.
— Я как спеца его и возьму, — продолжал я убеждать следователя. — Алексей наблюдательный и скрупулезный. Он в мелочах целое замечает. Пригодится мне, как криминалист.
— Ясно, — Горохов кивнул. — Давайте только без лишнего шума там… Не опрофаньтесь опять. Договорились?
— Мне с вами можно? — встрепенулся Погодин.
— Лиду ищи, — распорядился я вместо Горохова. — Подруг, место жительства, родственников проверь.
— Ладно, — Погодин посмотрел на следователя — тот молчаливо поддержал мое решение.
Федя вздохнул и сел за печатную машинку – набивать ориентировку на Лиду.

***

Дверь нам открыла полная женщина с тугим узлом волос на голове и двумя дольками огурца под глазами.
— Здравствуйте, Елена Васильевна, — я показал удостоверение. — Мы расследуем гибель вашего супруга. Разрешите осмотреть его личные вещи? Это очень важно для дела.
— Вещи? — дама вскинула на нас неестественно тонкие дуги выщипанных бровей. — Какие вещи?
— Бумаги, документы, записи. Все то, что может пролить свет на обстоятельства преступления.
— Так смотрели уже… приходили.
— Понимаю, но это были не мы. Как говорится, одна голова хорошо, а с другой мы пришли.
— Ну проходите.
Дубова нехотя посторонилась, пропуская нас внутрь. Квартира оказалась аскетичной, и шиком от нее совсем не веяло. Нас встретил жирный кот неброской темной масти, что-то вроде песка с перегноем. Усы до пола и пузо по паркету. Он радостно потерся сначала о мою ногу, потом о Каткова.
— Барсик, — шикнула на него тетя командным голосом. — Брысь отсюда!
Откуда-то из комнаты доносилась задорная песня: “Барабан был плох, барабанщик – бог”. Трауром совсем не пахло.
— Вот кабинет Глеба, — его супруга указала нам на приоткрытую дверь. — Я вас оставлю, мне надо с лицом закончить.
— Да, конечно, спасибо, — обрадовался я, что так все просто получилось, без шума и пыли.
— А вдова что-то не слишком горюет, — прошептал мне Катков, протискиваясь в маленький кабинет.
— Ага, особенно по сравнению с любовницей, — ещё тише проговорил я, прикрыв за собой дверь кабинета. – Странно… Видно, не все ладно у них в семье было.
— И что? — Катков махнул на закрытую дверь. — Ее тоже подозревать будем?
— Ищи, Леша, ищи… — поморщился я и открыл шкаф с книгами.
— А что искать-то?
— Записные книжки, блокноты, пометки на полях книг или газет. Не знаю. Глеб Львович много записей делал — по службе положено.
Кабинет — маленькая комнатка с письменным столом, модной пишущей машинкой “Ятрань” и шкафом. В углу кресло-качалка, на полу палас. Ничего лишнего. Судя по всему, следователь часто брал работу на дом.
Я перерыл шкаф, а Катков копошился в ящиках стола. Ничего интересного не нашли.
— Черт! — досадовал я. — Похоже, что прокурорские все уже выгребли. Хотя в материалы делах ничего такого не приобщено. Неужели зря пришли? Ошибся я? Или кто-то все подчистил?
Я даже шкаф отодвинул и заглянул за него. Все без толку.
— Андрей, — Катков вдруг показывал на пол, где раньше стоял шкаф. — Смотри, кругом пыль, а тут ее нет.
Я пригляделся, и правда. Пылевой след на участке паркета шириной сантиметров в десять отсутствовал.
— Похоже, что под шкаф кто-то руку пихал, — оценивающе проговорил Катков, опустившись на колени. — Вот только под ним нет ничего. Уже два раза смотрел.
— Дай-ка я посмотрю.
Я заглянул под шкаф. Ничего… Засунул руку и пошарил там, будто не верил своим глазам и решил на ощупь убедиться. Снова ничего.
Встал и снова посмотрел на пол и на шкаф.
— Странно.
— Да уж, не просто так это, Андрей!
Глаза у Алексея загорелись – ищейка напал на след. Я снова полез под шкаф, поднял руку повыше и ощупал дно.
— А ну-ка… – пропыхтел я, пока Катков с нетерпением наблюдал за всеми этими манипуляциями.
Оно оказалось приподнятым и образовало снизу неглубокую невидимую нишу. Рука наткнулась на что-то бумажное. Я схватил предмет и потянул на себя. Что-то отщелкнулось, и в руках у меня оказался плотный конверт, что был приклеен ко дну шкафа.
Конверт нестандартный, слишком большой для щели почтового ящика, из желто-серого картона. Клапан заклеен. На лицевой стороне марки и в строке адресата рукописная надпись, но выведенная печатными буквами, будто писавший скрывал свой почерк: г. Москва, ул. Огарево, д. 6, министру внутренних дел СССР тов. Щелокову Н.А.
Я торопливо вскрыл конверт – Катков только ойкнул, что, может быть, не стоит сразу трогать – и пробежал глазами. Чем дальше я читал, тем сильнее захватывало дыхание, а сердце норовило выпрыгнуть из груди.
— Что там? — присоседился ко мне Катков, пытаясь заглянуть через плечо.
— Твою мать… Я, кажется, знаю, кто убил Дубова, — удрученно пробормотал я. — Но это полный… Ахтунг.
— Почему?
— Потому что я, дурак, считал его почти другом…